Skip to main content

Full text of "Poziia slova"

See other formats


■о 
■о 






со 



Ви^аеу, Вог1з Мко1аеу1с}1 
РоеаНа з1оуа 



АНДРЕИ БЕЛЫЙ 



ПОЭЗИЯ СЛОВА 



.ЭПОХА" ПЕТЕРБУРГ 1922 



1№.».(Н51 Г.10К1 



ПУШКИН ТЮТЧЕВ 

БАРАТЫНСКИЙ 

ВЯЧ. ИВАНОВ 

Л. БЛОК 



АНДРЕЙ КЕ.1М11 

\итип слов* 



«<ЗПОХЛ)> ПЕТЕРБУРГ 1922 



зо<в 

6 



Пушкин, Тютчев и Баратынский в зритель- 
ном восприятьи природы. 

1. 

Как поэты видят природу? 

Краски зрения их — изобразительность 
слова: эпитет, метафора и т. д. 

Необходимо их знать; необходима стати- 
стика; необходим словарь слов: Баратынского, 
Пушкина, Тютчева. 

В руках чуткого критика словари— ключи 
к тайнам духа поэтов; и в обычных руках 
они хлам. 

Критику недостаточно чуткости; проник- 
новенье в цитату и в сумму их индивидуально 
всегда; нужна квинт-эссенция из цитат — пред- 
полагающая нелегкую обработку словесного 
материала; невозможно ее мгновенное извле- 
чение; утонченнейший знаток Пушкина не 
резюмирует в мысли суммы Пушкинских 
слов о любви. 



Слово критика о поэте должно быть 
объективно-конкретным и творческим; критик, 
оставаясь ученым — поэт. 

Наиболее чуткие критики (как М. О. 
Гершензон) обладают магической властью 
углублять жизнь поэта, чеканя одну, две 
цитаты; не обывателям, нам, необходима ста- 
тистика (рифм, эпитетов и т. д.), а — им, чут- 
ким критикам; благодаря отсутствию мате- 
риала статистики интерпретатор поэта упо- 
добляется композитору, вынужденному вго- 
нять свои звуки в пределы октавы; пусть 
ученые собиратели материала ему раздвинут 
октаву в полную клавиатуру поэта; роль 
критика — извлечь новые душевные ноты в 
нас; помочь новым формам искусства осуще- 
ствиться в действительности; критики— садов- 
ники цвета поэзии в наших душах. Поэт, 
интерпретатор (критик) и слушатель — тре- 
угольник поэзии; в нем она — процветает в 
великое социальное дело; в нем она — мета- 
морфоза самого душевного строя душ, дви- 
жущая развитие. 

Для большинства из читателей поэтиче- 
ский образ есть трубка неподожженной ра- 
кеты; в руках критика нам поджигается образ 
и разрывается в нас блесками ракетных огней; 



8 



в руку критику — больше же сырого, горючего 
материала! Пусть фаланга работников ему 
собирает его! 

2. 

Каково отношение Пушкина — к воде, воз- 
духу, солнцу, небу и прочим стихиям природы? 
Оно — в сумме всех слов о солнце, а не в 
цитате, не в их ограниченной серии. Каково 
отличие солнца Пушкина от солнца 
Тютчева? Лишь цитатные суммы решат нам 
вопрос; это— критику предваряющая работа; 
и — критику окрыляющая; в каком скромном 
об'еме ни производим опыт тут, он всегда — 
показателен, красноречив, плодотворен. 

Для примера беру опыт сравнения слов, 
живописующих образы неба, месяца, солнца, 
воздуха и воды в поэзиях Пушкина, Бара- 
тынского, Тютчева; опыт произведен мной 
случайно и безо всякой предвзятости; пере- 
смотрена вся поэзия Тютчева и поэзия Бара- 
тынского; у Пушкина оставлены без рассмо- 
трения драматические отрывки, „Борис Году- 
нов", сказки; рассмотрены: лирика, поэмы и 
„Евгений Онегин". 

На основании статистики существитель- 
ных, прилагательных и глаголов, при упразд- 



нении общих слов трем поэтам о стихиях 
природы, — упразднении, выделяющем инди- 
видуальные разности зрения — я пришел к 
нижеследующему... 



Три поэта трояко дробят нам природу; 
три природы друг с другом враждуют в их 
творчествах; три картины, три мира, три 
солнца, три месяца; три воды; троякое пред- 
ставленье о воздухе; и — троякое небо. 

Ночное светило у Пушкина — женщина, 
она, луна, враждебно-тревожная царица 
ночи (Геката); мужественно отношение к 
ней поэта; она тревожит, — он действие ее 
обращает нам в шутку и называет „глу- 
пой" луну: заставляет ее сменять „тусклые 
фонари"; в 85 случаях 70 раз у него све- 
тило — луна; и 15 раз всего — месяц (не 
правда ли, характерный для тонкого критика 
штрих)? 

Наоборот Тютчев знает лишь „месяц" 
(почти не знает „луны"); он — „бог"; и 
он — „гений", льющий в душу покой, не 
тревожащий и усыпляющий душу; женственно 
отношение к „месяцу" души Тютчева; и 



10 



она миротворно влечется за ним в „ц а р- 
ст в о т е н ей". 

Пушкинская „л у н а"— в облаках (стати- 
стика нам ее рисует такою); то она „н еви- 
димка", а — то „отуманена": „блед- 
ное пятно" ее „струистого круга" 
тревожит нас своими „мутными играми" 
(все слова Пушкина!); ее движенья — коварны, 
летучи, стремительны: „пробегает", „пе- 
ребегает", „играет", „дрожит", 
„скользит, „ходит" (небо „обходит") 
она переменчивым ликом („полумесяц", 
„двурогая", „серп", „полный месяц"). 

Нет у Тютчева „полумесяца", „сер- 
па"; есть его дневной лик, „о б лак то- 
щий"; месяц Тютчева неподвижен на небе 
(и чаще всего на безоблачном); он — „маги- 
ческий", „светозарный", „блистаю- 
щ и й", полный; никогда не бывает „сребри- 
сты м" (частый цвет „л у н ы" Пушкина); 
бывает „янтарным": не желтым, не крас- 
ным; луна Пушкина временами — желта, вре- 
менами—красна; и— никогда не бела: днем у 
Тютчева „меся ц" — т у м а н и с т о - б е л ы й, 
почти не скрывается с неба; менее он всего — 
„невидимка"; он — „гений" неба. 



11 



Два индивидуальных светила: успокоенно 
блистающий гений-месяц; и — бегающая 
по небу луна. 

Зрительный образ месяца в поэзии Бара- 
тынского и заемен, и бледен („серебря- 
нен", как у Пушкина, и как у Тютчева 
„сладостен"); индивидуализм его дей- 
ствия— в впечатленьях поэта („подлунные 
впечатленья"), заставляющих его уве- 
рять: месяц „манит за край земли". 
Баратынского месяц — призрачный и „летей- 
ский": более всего он - в душе; там он дей- 
ственен; а по небу ходит его слово пустое: 
луна, месяц, разве что „ясные". 

Три образа: три луны. 

4. 

И — три образа солнца. 

Солнце Пушкина — „з арёй выводимое 
солнце: высокое, яркое, ясное", как... 
„лампадный хрусталь" (в противо- 
положность „луне" — облачной, мятущейся, 
страстной). 

В противоположность спокойному месяцу 
солнце Тютчева действенно, „пламен- 
но" — страстно и раскаленно-багрово 



12 



(все слова Тютчева); оно „пламенный", 
„блистающий" „шар" в „молниевид- 
н ы х" лучах; очень страшное солнце: не 
чистейший „хрусталь", а скорей молниенос- 
ное чудище, сеющее искры, розы и 
воздвигающее дуги радуг (слова 
Тютчева). 

У Баратынского солнце (хотя и живое) 
как-то „не- хотя блещет" и рассыпает 
„неверное" золото; его зрительный образ 
опять-таки призрачен: и переходит из под- 
линно солнца при случае в „солнце юно- 
сти". 

Три образа солнца. 

5. 

Три неба: пушкинский „небосвод" 
(синий, дальний), Тютчева „благосклон- 
ная твердь" (вместе и „лазурь огне- 
вая") и „б а р ат ы н с ко е" небо — „род- 
ное", „живое" и „облачное". Небо- 
свод, небо, тверд ь — три словесных сим- 
вола, данных нам в трех картинах — мате- 
риал: трех статей. Но я опускаю статьи, их 
суммируя в трех классических моделях о 
небе. — 



13 



— „Небосвод дальний блещет" 
гласит нам поэзия Пушкина; и гласит поэзия 
Тютчева: „пламенно твердь — гля- 
дит"; и — „облачно небо родное" — 
сказал бы нам Баратынский на основании 
собрания и обработки суммы всех материа- 
лов о нем. 

Из подобных классических, синтетиче- 
ских фраз воссоздаваема картина природы 
в любой из поэзии; вот начало такой кар- 
тины природы у Пушкина: — „Н е б о с в о д 
дальний блещет; в нем ночью: туман- 
ная луна в облаках; в нем утром з а- 
рёю выводится: высокое чистое 
солнце; и оно — как хрусталь; воз- 
дух не превозмогает дремоты; 
кипит и сребрится светлая ключе- 
вая, седая от пены, в о д а" и т. д. 

Начало картины — сдержанно, об'ективно 
и четко (даже — выглядит холодно). 

„И пусть у гробового входа 
„Младая будет жизнь играть 
„И равнодушная природа 
„Красою вечною сиять". 

Пушкин сознательно нам на природу 
бросает дневной, Аполлонов покров своих 



14 



вещих глаз; темные языки ее им изучены; 
и безглагольным недрам ее изречены им 
глаголы; в четких образах перед нами она; 
но эти четкие образы не фотография вовсе 
обставшей, природной природы, а образы 
изреченных и иссеченных неизреченностей. 

„Я понять тебя хочу 
„Темный твой язык учу" — 

как бы он говорит ей в начале создания 
образа; оттого есть его образ— хаоса изре- 
ченный язык. 

Наоборот, слово образа падает в без- 
глагольные недра — под образы: в поэзии 
Тютчева; в них она растворяется; в них 
образы снимаются с своих мест и сочета- 
ются, месятся порой в небывалые сочетания, 
превращался просто в какой то персид- 
ский ковер, сотканный из лучей и павли- 
ньих перьев пленительной Майи; но поверь 
ему— и он рвется в безобразное; темные 
языки природы не изучены Тютчевым; и 
когда они бегают произвольно по образам 
поэзии Тютчева, то — эти образы рвутся, а 
Тютчев— пугается там („страшных песен... 
не пой") где учится Пушкин: 

15 



,,Я понять тебя хочу 
„Темный твой язык учу". 

Вот начало картины природы у Тютчева, 
соответствующей данной нами „пушкин- 
ской" картине на основании характерных 
и статистически установленных истинно- 
тютчевских слов: 

„Пламенно глядит твердь лазу- 
ревая; раскаленный шар солнца 
протянут в ней молниевидным ро- 
димым лучом; когда нет его, то 
светозарный бог, месяц, миротвор- 
но полнит елеем волну воздуха, 
разлитого повсюду, поящего грудь, 
пламенящего ланиты у девы; и — 
отражается в зеркальной зыби (в 
воде)". 

Такова картина пламенных природных 
стихий в поэзии Тютчева; и по сравнению 
с ней — холодна муза Пушкина; но эта пла- 
менность — лжива; и та холодность есть 
магия при более глубоком подходе к источ- 
никам творчества Пушкина; пламенно бьются 
у Тютчева все стихии; и все образы, сры- 
ваяся с мест, падают в душу поэта: 

Все — во мне; и я — во всем. 
16 



Почему же этой строке предшествует 
другая, холодная? 

„Час тоски невыразимой: 
Все— во мне; и я- во всем". 

Потому что здесь речь поэзии Тютчева 
распадается в темные глаголы природы; а 
эти глаголы — лишь хаос! бурю красочных 
радуг взметает пред Тютчевым: мгла Ари- 
мана; перед нею Тютчев бессилен; наобо- 
рот: вооружен Пушкин — тут; он проходит 
твердо сквозь мглу: и из нее иссекает нам 
свои кристальные образы. 

Обратимся к образу природных стихий 
на основании данных поэзии Баратынского; 
он — вот: 

„На родном, но облачном небе, 
холодное, но живое светило днев- 
ное; чистый воздух благоухает; 
не приязненна летийская влага 
вод; она восстала пучиной; нет 
солнца: и сладко манит луна от 
з е мл и". 

Целостно овладение природой у Пушки- 
на; а у Тютчева целостно растворение; этого 
овладения и этого растворения в поэзии 
Баратынского нет: у него природа раздвоена: 

2 А. Белый. 17 



лунные и водяные начала (начала 
страсти) бушуют в нем; и ему непокорны; в 
воздухе, солнце и в небе черпает он свою 
силу; и этой целебною силою (благ о- 
ухающий его воздух —целебен) он 
убивает в себе: непокорные пучины страстей: 
воды; водопадные „застыл ы е" влаги — 
висят над землею; а сама земля — „в широ- 
ких лысинах бессилья" (выражение 
Баратынского); и только этой ценою ему 
очищается воздух — не пламенящий, 
тютчевский воздух — а благоухающий, 
свежий. 

Тютчева природа страстна; „вода" Бара- 
тынского—кипение сладострастия, побеждае- 
мого упорно; образом и подобием природ- 
ных стихий повествует нам поэзия Бара- 
тынского об умерщвлении ее плоти; увы, 
этой ценой, утратою воды и земли — поды- 
мается благоухание ее чистого и целебного 
воздуха. 

Изучение трех „природ" трех поэтов по 
трем зрительным образам нас способно 
ввести в глубочайшие ходы их душ и в 
тончайшие нервы творчеств. 

Но повторяю: для этого необходима 
путеводная нить — материал слов, образов, 



18 



красок, рассортированный точно и собран- 
ный тщательно; материал этот в руках тон- 
кого критика — не только измерительный лот 
самосознанья поэтов, но и действенный ди- 
намит, нам взрывающий нашу душевную 
косность и уводящий нас в нас самих — к 
очистительным просветам. 

1юнь 1916. 
Дорнах. 



1!» 



Вячеслав Иванов. 



Предисловие. 

Творения Вячеслава Иванова встали перед 
нами труднейшим, мудрейшим, „крутей- 
ш им" экстрактом культуры не оттого, что 
облек он задания свои в утонченные, слож- 
ные формы, а оттого, что обилие граней его, 
из которых отдельная грань представляет 
собою красоту простоты, — волит встать перед 
нами в одновременном охвате; теряемся мы; 
нет активности в нас и нет воли внимания к 
странному миру его, где огромности перспек- 
тив сочетаются с тщательным совершенством 
деталей; парить в облаках мы привыкли; при- 
выкли рассматривать в лупу деталь; ни видеть 
детали парений, ни воспарять сквозь детали 
еще не умеем. 

Его книги проходят перед взором вели- 
чием замысла, покрываемого инкрустацией 
мелкой работы, напоминая слонов, изукра- 
шенных золототканными пологами и влеку- 



20 



щих увесистый шаг своих ритмов по инкру- 
стациям слов; сытый роскошью, данной от 
Бога ему, похищает, как Тантал на пире бо- 
гов свои образы он; мы же, критики, упо- 
добляясь Иксиону и Сизифу, то крутимся в 
вихре его созерцаний, томясь этим вихрем, 
то подымаем обилие образов, точно тяжкий 
утес, нам упавший на плечи. 

В сочетании многообразия даров с не- 
умением их возвести в простоту совершен- 
ства вскрывает трагедию он Александрийской 
культуры, непонятой нами; периферическое 
выражение ее есть эклектика; то — брен- 
ный оползень „синтеза", пред нами рас- 
сыпанный щебнем из догм, поучений и сект 
на продолжении столетий; скрывает он тайну 
в истоках души, не сумевшей осуществить 
печать -Духа в каркасах всесветного синтеза 
и в расщепах сознания. 

В Александрии вставала задача, неопи- 
суемой сложности: выявить всеединого Духа — 
конкретно; „душевное" взятие Духа (рас- 
судком и чувством) явило расщеп: между 
схемой и чувственным образом распят Але- 
ксандриец, имевший видение на пути в свой 
Дамаск, о котором он нам и не мог внятно 
спеть (по условиям философии и мистики 



21 



того времени): нужно было шестнадцать сто- 
летий искать путей нового с и н т е за, чтобы 
с новыми средствами мысли и чувства стоять: 
перед „Тайно ю" Александрии, еще не раз- 
гаданной; в ее разгадке— Грядущее. 

И поскольку мы взор устремляем в гря- 
дущее, в нас развиваются и болезни „А л е- 
к сандрийского" времени, как прообразы 
неизбежных и „детских" болезней духов- 
ного роста. 

Тайна Духа, не вскрытого в произведе- 
ниях Александрийской культуры, есть „по- 
кров е н и е" Откровения пятнами, образо- 
ванными в глазах при неосторожной попытке 
взглянуть в лицо Солнца: пятна мрака на 
свете — грязный катаракт — есть явление вре- 
менное; и оно — неизбежно. 

Вячеслав Иванов — александриец двадца- 
того века не там, где смакует красоты ан- 
тичности он; александриец он там, где в за- 
даниях нашего времени видит он прорези 
будущих чаяний; говоря о ядре его личности, 
мы должны говорить о его антиномиях, не- 
избежных несовершенствах и... срывах; легко- 
крылой гармонии мы а рпоп не должны ожи- 
дать от него; для себя избирает труднейшее 
он; и его удел — смерть. 



22 



Говорить о его совершенствах, желать 
воскресения без смерти ему мы не можем; 
мы слишком серьезно относимся к содер- 
жанию духовных даров, трагически им разви- 
тых. Высшей хвалой ему может быть лишь 
строжайшая критика; таково его творчество, 
что оно не вскрываемо в недрах своих без 
войны, обявляемой маскам его — „совершен- 
ству" и „цельности". Об'ективное из'яснение 
путей Вячеслава Иванова — из'яснение гра- 
дации углубляемых антиномий; исходя в ан- 
тиномиях, он умирает пред нами, как только 
поэт, или только философ. Пересеченье поэта 
в мудреца не достигнуто им: возможно в гря- 
дущем оно, но... ценою трагедии, почти ката- 
строфы; драмой судьбы говорят его 
книги. Об'явлением „войны" теоретику вы- 
полняю свой долг перед „трагиком", мною 
ценимым и вызвавшим собственный рок: уме- 
реть, чтоб... воскреснуть. 

1. 

Антиномии нашего времени перекрещены 
в Вячеславе Иванове. Он являет собой столк- 
новение даров: мистик, лирик, филолог, фи- 
лософ, профессор, новатор, утонченный скеп- 

23 



тик — в нем спорят мозаикой, где отдельный 
камень есть дар; сумма выглядит великолеп- 
ною выставкой; многогранное творчество 
предстает птицей-Сирином: „На суку изви- 
листом и чудном пестрых сказок пышная 
жилица, вся в огне, в сиянье изумрудном, 
над водой качается Жар-Птица" (Фет). 

Собеседник, соединяющий проницатель- 
ность с добротой и способностью увлекаться 
всем ярким, — таков он в общении; здесь 
„поэт" преломляет собой педантизм „специа- 
листа" в особую зоркую мягкость; в фило- 
логе крепнет поэт; автор книги, написанной 
на изящной латыни, трактата о Дионисе, 
ученого очерка „Эпос Гомера" в годах рас- 
цветает поэтом, мыслителем и теоретиком 
русского символизма. Специалист спел поэму 
по многотомию словарей; предавая науке от- 
тенок фантазии и создавая фантазии остов 
из фактов, сумел сочетать он науку и миф; 
и тенденция к сочетанию выражает основу 
души его; антиномичность его раскрывается 
в уплотненье мифических крылий до истори- 
ческой были. 

Сочетание „мифа" науки с научной основой 
фантазии, вписанной в нас, вылагается в нем 
многоцветной мозаикой, из которой нам сло- 



24 



жены великолепия его умственных и душев- 
ных картин; Вячеслав Иванов проникнут ды- 
ханием пресыщенной Александрийской куль- 
туры; муза — „сказок... жилица" — в огне (1), 
пробегающем вихрями образов: о г н е-зрящие, 
огне-ружные легионы духов в огне-струях 
летят; о г н е-носицы-жены и о г н е-носцы на 
о г н е-носных конях низвергают стопла- 
менность огн е-вейных пожаров, несясь 
о г н е-окими, огн е-вержными водопадами 
мимо (2). Ковер его Музы изоткан обличьем 
огней — Гераклитовых, или... Логе? 

Ни того, ни другого: огней самоцветных 
каменьев. 

Пейзаж Вячеслава Иванова есть мозаика 
из прозрачных и непрозрачных кристаллов: 
гранение, разграждение, преломление блещу- 
щих хладно-каменных граней встречает нас 
в ней; Вячеслав Иванов сопутствует всюду 
своей тяжкогранной природе; он пишет в сти- 
хах философию драгоценных камней (3), пре- 
ломлений и отношения светочей к краскам 
(напоминая нам Гете) (4), где жизнь только 
радуга (5), порожденная солнцем (6), где „я" 
раздробляется спектрами двойников всееди- 
ного „Я" („где я, где я — по себе я возалкал: 
я — на дне своих зеркал") (7); соединенье 



преломлений — Фавор: вознесение „я" в сферу 
света (8). Откликнулся он контрапункту идей 
контрапунктами призматических светочей; вло- 
жена точность фантазии в блески; и мысль, 
как алмаз, ограняет ее; вся „Прозрачность" — 
нежнейшая лирика мысли; и — диссертация в 
образах, истощившая точность и движимая в 
обобщеньях стихией; перемещенье природы 
фантазии в мысль (и обратно) — трагедия 
лиро-научных поэм. 

Пейзаж, соответствуя мысли, построен за- 
коном эстетики, извлекаемым из созерцания 
геометрических форм, где Спинозовский 
Бог разграждает миры (9) и скульпту- 
р и т холмы, высекая в них рощи из камня (10); 
вершина горы — „грань" алмаза (11); и лилия — 
белая, как... „азбест" (12); иконостасный за- 
кат изливается заревом „цареградской мо- 
заики" (13); „и гранями сафира огра- 
нена земля" (14), и выложен купол небесный 
„просветным кристаллом" (15); не- 
бесный пожар ясногранно горит адамитовым 
камнем (16) и синим сафиром (17), слагаю- 
щим: тяжеловесную храмину; и она — о г не- 
стол п н а (18). 

Так что блеск этой „храмины" есть по- 
жар цареградской мозаики из адамитов и 



20 



яхонтов; не Гераклитовы вихри огней здесь 
летят, а стоят на столбах мозаичных недвиж- 
ные огненосицы, не могущие тронуться, не 
рассыпавшись в тяжеловесную горсть бла- 
городных, холодных, блестящих стекляшек. 

2. 

Многоцветны личины поэта-филолога-ми- 
стика-полиглотта ритмиста; валы за валами 
бьют песнями; пена валов перекидывается 
в чужие наречия; и Вячеслав Иванов садится 
писать: по немецки (19), латыни (20), по гре- 
чески (21); тесно ему в русском метре; обо- 
гащает поэзию ритмом Алкея и Сафо, раз- 
мерами хоров, ямбическим триметром (22), 
старо-романскими песнями (23), создавая 
капризы свои — шестистопный терцин (24), 
сонет в диметре и восьмистопный хорей (25); 
то он мчится галопами на восьмистопном 
хорее, то — длит ходы ямба, пересыщая 
спондеями до... молоссов, и создавая 
в анапесте -кр е т и к и (26). 

Многие, прочитав „сны строк и", согла- 
шаются с ними; и отклоняя капризы ритми- 
ческой гастрономии, восклицают другие: „пе- 
реходят радужные краски, раздражая око 
светом ложным"; те и эти — неправы. 



27 



Он — поэт словарей; поэтический сон в 
нем — иллюзия; но и иллюзия — сухость; у 
преддверия легконогой науки становимся мы, 
где и метод — ритмичен, и мифы суть I нозисы. 
Он в прогнозах согрет теплотой невосшедшей 
зари, отказавшись от прошлой гармонии от- 
влеченной науки и легкокрылой поэзии; и 
трагедией пропечатан его поэтический и 
мыслительный лик; где он труден, как лирик, 
там он углубленен, как трагик; и где мило- 
виден, там именно он всего ядовитей: слепит 
сладкий яд; и рой образов, осветленных 
„Прозрачностью", гаснет — до одной вось- 
мой доли первоначального света(27); 
и зреет в глазу катаракт в аллегориях го- 
рельефной гирлянды золотощеких амуров 
барокко, сплетенный с небесными духами 
51у1е |ё5ш!е (28), где все розы— розетки, ко- 
торые он считает за образы розенкрейцеров- 
ских тайн; между тем: самонаблюдение вос- 
паленного и налитого кровью зрачка — это все. 

Поводырь слепца-лирика — Вячеслав . ва- 
нов профессор — в сопровождении Ницше и 
главным образом Роде теперь зажигает по- 
жары идей о крушенье „келейных" культур. 

Соединить мысли Ницше с ученьем Авгу- 
стина — нельзя; общины христиан, каннибал- 



28 



лов и мистов — не согласуемы вовсе; так, 
вступивши на путь, по которому шел Манес, 
он срывается тотчас же, эсотерический 
мистик; он топит в себе гениального тео- 
ретика символизма и зоркого критика (вместе 
с Вагнером — немец, француз — с Маллармэ, 
англичанин — в умении пересказывать Бай- 
рона!) 

3. 

Истина есть конкретность; разломы ее в 
„всеоб'ятии" — абстрагизм; сенсуальность — 
естественное дополнение абстракции; недо- 
статочный специалист в философии, чтобы 
быть новым Гегелем, недостаточно изменив- 
ший себя в послушании (как того он потре- 
бовал от феурга) — являет ^иа^:ет^о тегтто- 
гит красою размаха; да, драма „сократика"-— 
в нем! В танце образов, снявшихся с мест, 
что-то силится видеть „сократик"; и видит — 
пятно из лучей, обусловленное приливами 
крови; его уплотняет он заревом цареград- 
ской мозаики; созерцание потухшего органа 
(селезенки, желудка) дает все иллюзии ясно- 
видении; „сократический человек" воспевает 
тогда, как восстание „мифов" иных измере- 



29 



ний, картины раз'ятия собственных „сокра- 
тических" органов. 

Неописуемая по глубине и размаху тра- 
гедия — аномалии передовых певцов мысли: 
перед колыбелью рождения в них их исконного 
„Я" — поднимается образ „сквернейшего чело- 
века" (это — „дух земли" Фауста). 

С Вячеславом Ивановым, „Фаустом" 
нашего века, у граней культуры, любуемся 
заревом цареградской мозаики мы, не по- 
нимая, что это — зарево пламени, охватившее 
ветхую „храмину" — тело, палимое молнией 
духа, упавшего с высей и породившего в 
чувствах — алчбу: „Твоя душа глухонемая з 
дремучие поникла сны, где бродят, заросли 
ломая, желаний темных табуны" (29); в со- 
знании появляется „Вагнер" (Вагнер Фауста — 
Вагнер в Фаусте!); алчба чувств — дух земли, 
непрочитанный духом (30), но— телом; а не- 
прочитанный „Вагнер" — предтеча... явления 
Мефистофеля: „С Протеем будь Протей, вторь 
каждой маске — маской...", т. -е. стой перед 
нами не нищий, а весь увешанный „солнца- 
ми" (31) изречений и золотых пентаграмм, 
уподоблялся Фаусту в монологе о том, что 
философия утомила его (32); дух земли, по- 
явившись на зовы, его ужасает; и покидая, 

30 



бросает: Ои ^ЫсЬз! с!ет Се15Г, с!еп с1и Ъе%- 
гейзЬ 

Входит — „Вагнер": в халате, в ночном 
колпаке. 

Вячеславу Иванову принадлежит драма 
„Тантал"; и в ней повествуется о страданиях 
богоборца, повешенного в безысходных пу- 
стотах с потухшею сферой в руках; нам 
Иванов являет потухшую сферу огромного 
солнца, которое в состоянии было бы осве- 
тить... горизонты грядущей культуры. 

4. 

Душа возлежит в саркофаге из тела, как 
мумия, оглашающая ночь квадратного мрака 
речением текстов, иссеченных здесь; над 
„квадратною комнатой" — мировой пу- 
стотой — взлетели массивы камней миллионно- 
пудовою грудой: то — пирамида; она — наше 
тело; внутри — „пустота" (или — тело стихий); 
„пустота" отделяет от стенок массив сарко- 
фага, выбитого молотком эгоизма, пленив- 
шего душу; душа — это мумия; в ноги ей по- 
ложили папирус, повествование о путеше- 
ствиях, „Книгу Мертвых". 

Перспектива космических и исторических 
мыслей Иванова есть „пирамида", таящая 



31 



„саркофаг", или — „Тантала", брошенного 
посередине пространства квадратного мрака... 
в эгоистической „самости"; и пирамида стоит 
пред нами, как... каменный бред. 

Один молодой египтолог заметил: над- 
гробные тексты, перелетая со стенок гроб- 
ницы на саркофаг непосредственно, обми- 
нают массивы его в человекоподобную форму 
и высекают в космических, гиеролиглифиче- 
ских надписях постепенно проявленный чело- 
веческий смысл. 

„Пирамидою" выперты в нас наши 
органы тела в космических бредах простран- 
ства; ощущение „самости" в нас — „сарко- 
фаг", заключающий мумию; посередине пу- 
стого квадратного мрака стоит эта самость; 
она и есть „Тантал", повешенный в мировой 
пустоте, ограниченный блещущим Зодиаком 
(телесным составом); „мумия" саркофага есть 
„Фауст" (из сцены с Лемурами); по просвер- 
ленным коридорам — „артериям" крове- 
носной системы — топочут Лемуры в квад- 
ратную комнату: в грудь; и подступив к 
„саркофагу" — пробившему „самостно" 
сердцу — они голосят: „Кто это построил... 
такой скверный дом?" Мефистофель коман- 
дует ими: „Сторожите-же, толстобрюхие, в 



32 



нижних областях тела..." Лемуры стоят: сто- 
рожат Вячеслава Иванова, обступив его 
„Сердце" и сняв с него крышку; внутри су- 
хой мумии (в пустоте грудной клетки) почил 
синеватый „божек" (клали мумии в рот его): 
„дух", защищенный душой от кольца обстаю- 
щих Лемуров. Над ним встали ангелы: „Часть 
персти... если бы даже была... из асбеста... 
не было б в ней чистоты". Но „п р о я с- 
няются облачки... сонм блаженных 
младенцев..." И ангелы возвещают: „Ра- 
достно мы принимаем его — ныне еще в со- 
стоянии куколки... Снимем с него пелены..." 
(окончание „Фауста")... 

Совлечем же и мы постепенно с Иванова- 
Фауста пологи мыслей, играющих ритмами 
самоблещущей метрики; мы услышим неж- 
нейшие лепеты детского, недоуменного духа: 
„Нищ и светел, прохожу я и пою, отдаю 
вам светлость щедрую мою". Знаем: „раки" 
Озириса могут быть сброшены с... Горуса, 
восстающего из „потушенной" сферы ква- 
дратного мрака. 

Иванову в будущем могут сказать: 

,,^ег 1ттег 51теЬепо1 зюЬ ЬетйЬг 
„Оеп кбппеп шг ег1бзеп". (33). 



А. Белый. 33 



5. 

Вячеслав Иванов когда-то читал у себя 
на дому курсы лекций о ритме и метре; во- 
оруженный мелком перед черной доской, он — 
прекрасен, когда превращает вопросы про- 
содия в мировые картины; не раз в разговоре 
с Ивановым я испытал ширину кругозора его. 

В своеобразиях ритмики и словаря его 
песен теряемся мы; за исключением некото- 
рых несовершенных попыток никто до него 
не осмелился писать метром древних; он нам 
доказал, что ямбический триметр присущ духу 
русской поэзии; он сплел нам гирлянды кан- 
цон, вирилэ, сестин, рондо, сонетных трип- 
тихов, венков; в гравированье терцина он — 
мастер, сонет у него очень част (34), полу- 
чая отчетливость и убедительность совер- 
шенства; ему удаются короткие формы раз- 
меров с измененными ритмами (35); трехдоль- 
ники — чужды (36): он их избегает; отчетливо 
помню я слово его об условиях техники, 
выражающих гиератику строчки; к гиератизму 
стремятся его величавые ямбы, богатые пра- 
вильным метром, спондеем (37) и хориамбом 
(38), с обилием пеонов вторых (39) и с 



34 



изящнейшим употреблением паузной формы 
(40); тут близок он Тютчеву, опережая по- 
следнего столкновением пеонов второго с 
четвертым (41), обычного у Ломоносова; в 
близости к Тютчеву сказывается почитание 
Вячеславом Ивановым Тютчева (этот нежный 
поэт проходил мимо нас и — остался неузнан- 
ным); ритмы, сгоняя пеоны в изысканности 
мелодии (42), пересекают, где можно мелодию 
строчками метра; его пятистопные ямбы пе- 
регоняют в количестве диметр (явление ред- 
кое в лирике); шестистопный ямб — редок. 

Хорей удивителен тем, что меняет он темп 
от количества стоп: то — прыгуч и задорен 
он (в диметре), то — величав (пятистопный 
хорей), то летит тарантеллою, как хорей 
восьмистопный; последним владеет Иванов, 
предпочитая ему „величавый" хорей (43), 
хореический диметр — слабее. Среди комби- 
нации гексаметра мною замечено до пяти 
комбинаций в „Кормчие Звезды" (стоп дву- 
дольных с трехдольными) (44); 32 комбина- 
ции мы находим в Гомеровской строчке; у 
Гесиода их 28; и Орфиков— 24; количество 
гексаметрических форм упадает стремительно 
(до пяти) в Александрийский период (45); 
гексаметр Иванова — александричен насквозь. 

35 



Ритм Иванова организован сознанием 
утонченного мастера. 

Менее организованы рифмы (46); алли- 
терации собраны к первому звуку словес, 
выдающих искусственность звука и позво- 
ляющих без ущерба сдирать со строки алли- 
терационную корочку, как... рачью шейку; 
физиология аллитерационного перелива весь- 
ма небогата; у Пушкина, Блока она изли- 
вается в ткани строки, переполняя собою все 
тело поэзии, являя собой перепрыги, гра- 
дации, переходы от группы к иной смежной 
группе, как то: „пл-вл-рв-бт" и т. д, Для 
Иванова характерны „Платона — платаны" 
(плтн-плтн) (47); в этом их нарочитость; зву- 
чит ассонанс не всегда; все ж порой высекает 
изящный гравер утонченные звучности: „Мощ- 
ной мере горных хоров вторит отклик" (48); 
паралелизмы сопутствуют строкам. 

Иванов с мелком — перед черной доской — 
сопровождает себя, как поэта, подсматривая 
вдохновение звуками; таково его свойство; 
едва вдохновится „прозрачностью", — прини- 
мается контрапунктировать слово прозрач- 
ность градацией рифм; вдохновит его „ро- 
за", — гирляндою „роз" обовьет свои строчки 
(49); подумает о гиератике строчки, — уже: 



36 



осыпает страницами нас гиератичекои ли- 
рики. 

Сплетая фантазию с мыслью, являет он 
дар; это свойство его порождает шедевры 
изящества; инкрустация строк оживает... рас- 
тительной тканью в строфе: „Ты вся — стрем- 
ленье, трепет страстный, певучий блеск, глу- 
бинный звон, восторга вихорь самовластный, 
порыва положенный стон" (50). 

Все газэлы его верх изящества; напри- 
мер: „Лев, ангел Абиссинии в тройном вен- 
це из роз. Зардели своды синие в тройном 
венце из роз. На дикой гриве вздыбленной 
почил Господень крест, как жезл, процветший 
в скинии в тройном венце из роз", и т. д. 
Кокетливо спрятали рифмы изысканность 
окончаний — посередине строки. 

Он порой создает и „гротески"; как и 
„Сирины" звуков его, излетают из тех же 
заданий они: из задания сочетать „гранный" 
метод с безгранностью мифа; что многим 
вменится в вину, то ему — сходит с рук, по- 
тому что „искусственность" Вячеслава Ива- 
нова — непосредственна в нем; истекает она 
из его души веяньем сказки; и сон — „словарь 
Даля". 



Две линии расходящихся песен текут из 
души, перекинутые меж двумя берегами со- 
знания; одна течет... к Тютчеву; к Тредья- 
ковскому упадает другая (51). 

6. 

По Иванову слово есть символ-метафора; 
как таковой, оно — внутренне; и выростает 
из опыта произнесений, молитв, как цветок 
из земли; в воображении возникает оно вос- 
поминанием о событии космической жизни, 
запечатленном в народе: мифично оно; но 
сказаться нельзя в ветхом слове: ^ и а I е г- 
П10 1егт1погит сопутствует выявлению 
логической мысли; Новалис и Тютчев из 
глуби молчаний ростят нам цветы; и поэзия 
их, как сомнамбула под покровами 
ночи, слагает свои знак немоты: зто — сим- 
вол, взрывающий воспоминание в нас о со- 
бытии космической жизни; и в нем — зерно 
мифа; искусство, основанное на символах, 
есть символика религиозных реальностей; 
логику с глубиной немоты сочетает оно; 
здесь, в символике — вскрытие слова и про- 
резь путей; здесь, в метафоре — созревает 
младенческий миф, прорезаясь сквозь коросты 

38 



внешних канонов эстетики и питался послу- 
шаньем поэта пути его жизни; индивидуум, 
разрывая со внешним каноном, в ке- 
лейных исканиях ищет подхода к внутренне- 
всенародным словам; миры символов— руди- 
менты; они развиваются в органы новой, 
сверкающей жизни, которой следы ощуща- 
ются в мифе уже; ныне вновь изживаем мы 
истину мифов античности, где пока опочил 
новый творческий миф; оттого-то в „мета- 
форе", соединяющей образы ветхаго мира, 
восходит грядущее слово: неологиче- 
ской порослью; творчество слов — выявление 
религиозной эпохи, в нас внутренне креп- 
нущей (52). 

Состав слов его лирики определяется 
взглядом поэта на слово. 



Плетясь, обвивают „Прозрачность", „Сог 
Агскпз" и „Кормчие Звезды" неологизмы, 
как плющ; соединением со словом „огонь" 
(53) изобилует мир прилагательных; в „Корм- 
чие Звезды" это — метафора, сколоченная 
в тяжеловесность гротеска: „молотобойный", 
иль „скрежетопильный" (54), как табуны но- 



39 



сорогов, гротески топочут из „Кормчих 
Звезд" (55); и — забегают в — „Прозрачность", 
встречая в сумерках знойных „Сог Агс1еп5"; 
гротески— искусственны: склеены механически; 
и в стремлении разломаться обратно на 
„день" и на „светлый" (подобно Кентавру) 
эпитет „днесветлый" топочет по строчке (56). 

Тяжелый, обломочный мир представлений, 
лежащих недвижным затором из сочетания 
двух существительных („светамощь", „ча- 
досферы"), — бугрясь, ужасает (57) гротес- 
ками: „мироносными крилами" и „древле- 
страдальными" персями (58). Нагроможденье 
двух существительных оттого, что „титано- 
убийцы" хотят разломаться и стать лишь 
„титанов убийцами" (59). 

На протяжении всех лирических книг про- 
плавляет в единство поэт свои детища, на- 
поминающие кентавров; в процессе про- 
плава сперва, не сливаясь, сростаются в 
двоесловия, гармонично звучащие („круто- 
бокие пики") (60) его неизящныя двоесло- 
вия; появляются „однословия" прилагатель- 
ных, вызывающих тонкие впечатления: „ту- 
гая борьба", или „красная тризна" (61); они 
утопают среди двоесловий сперва; и текут в 
поздних книгах нежнейшими лепетами; этих 



40 



лепетов более всего в „Нежной Тайне"; по- 
являются: неологизмы (как „девий", „безно- 
рый", „охладный") (62) и необычные 
сочетанья обычного слова („умильные 
предложения") (63) и т. д. 

Брызнувши славянизмом, как „пря" и 
„кошница" (64), словарь существительных 
образует заторы „нагорий", „прилук", „пойм", 
„разлогов", „упряг" и „окреп" (65), образует 
заторы друг с другом („узилище мира", „зык 
боя") (66),- заторы, через которые скудно 
текут „безглагольные" глагольные ручейки, 
сдавливаемые плоскогориями существитель- 
ных, не процветающих образом; силу дей- 
ствия образа в этом случае возмещает коли- 
чеством образов наш ученый поэт: „День 
денниц", „небеса небес", даже „око очей" 
(67); „око очей" равно „оку"; простейшее 
размножение образа не помогает поэту; оно 
в „Кормчих Звездах" разве что... „слава 
надстолбия" („двусловие", употребленное им): 
т. е. оно — аллегория на столбе. 

В „Кормчих Звездах" Иванов — поэт суще- 
ствительных; их количество превышает ко- 
личество употребленных глаголов... раз в 
десять: типична строка для него: „чадам 
Богов посох изгнания легок", где 



А\ 



нет нам глагола и где четыре образа сущест- 
вительных: „Туч пожар — мрак бездн — 
и крылий сне г" — шесть существительных 
окремневает в душе безглагольно: торчит 
плоскогорием (68); 14 существительных, отяг- 
ченных 7 прилагательными и 2 отглаголь- 
ными формами виснет на тоненькой нити 
глагола „прияла" в длиннейшем отрывке: 
„на бледный лик под звездным покры- 
валом, утешным так сияючи лицом, дар 
золотой: змею, хвост алчным жалом 
язвящую, сомкнутую кольцо м,--р а з л у к и 
дар, знак вечного начала с торжествен- 
ным, победных роз венцом" — 

— (лик, по- 
крывалом, лицом, дар, змею, хвост, 
жалом, кольцом, разлуки, дар, знак, 
начала, роз, венцом) — 

— что? 

— „прияла"... 

Бледноречивы глаголы на всем протяже- 
нии „Кормчих Звезд" в слишком явной тен- 
денции обернуться страдательной формой 
(69); и часто абстрактны („являл" иль „при- 
ял"); они констатируют факт существитель- 
ного („своды сводят"); не проницая его ди- 



-42 



намизмом (70); медлительно — в собственном 
виде: „грядет" или „цвела" (71). 

Пророк динамизма и музыкального действия 
выступает в глаголах своих без единого дей- 
ства; дородная Муза его „Кормчих Звезд" 
восседает в „бармах", драгоценных каменьях, 
как в тяжких веригах. 

Пейзажи словес представляются: плоско- 
горием существительных, где прыгучие воды 
глаголов, мелея, лениво текут; и — уходят 
под почву; все бестенные плоскости пейзажа, 
где облака нет, иззубчились скульптурою 
„руд о бурых" холмов; в собственном смы- 
сле пейзаж, как увидим мы ниже, вполне со- 
ответствует пейзажу словесному. 

Так им начато словесное творчество. 

8. 

Вскоре он развивает учение о глаголь- 
ности всякого предиката суждения: и 
внимание переносится —с метафоры на глагол; 
мы присутствуем при удивительном зрелище: 
при выступленье глаголов „Прозрачности" 
из своих узких русл для потопленья „суще- 
ствительных" континентов; глаголы тут — 
действуют; розы — „дышут"; и — „шепчется" 

13 



бор; весна плетет ,,сеть улыбок"; и ,.ды- 
шут, и дрожат, и шепчутся луга"; так 
глагольная численность множится (72), выс- 
пренность пропадает; и мягкою гибкостью 
дышут они (73); и — влажнят существительное, 
которое испаряет, росея, воздушные начер- 
тания: ,, умиления", ,,окрыленья", ,,удолия" 
и т. д. (73). 

Процветание пейзажа и в собственном 
смысле вполне соответствует процветанию 
пейзажа словес (так всегда у Иванова); те- 
перь слово „зеленый" встречается чаще; 
слово „зелень", „зеленый" на протяжении 
всех трехсот шестидесяти страниц „Кормчих 
Звезд" мною встречено десять лишь раз; 
я, воистину здесь — среди кремнистых, сухих 
плоскогорий, — набрал очень тощий букетик из 
чахлых травинок; без травинки, без облачка 
в кристаллическом, в ослепительном небе 
проходят десятки страниц; вдруг — обилие 
зелени, трав (74), излучений, паров: древо 
жизни цветет; и — Дриада в нем кроется; 
покрывается небо то облаком зноя, то — 
мглою паров (75). 

Процветание пейзажа — из слова поэта о 
нем — а процветание слова поэта из... про- 
цветающей мысли поэта: о слове; с тем же 



44 



белым мелком перед черной доской возни- 
кает пред нами опять Вячеслав Иванов 
„профессор"; и — доказавши словесную 
магию связи метафор со связью суждений в 
динамике предиката, — спешит сесть за пись- 
менный стол: провести ш сопсге1о заданье 
творения „мифа" метафорических действ в 
контрапункте глаголов, уже не банальных: 
они пролетают крылатыми птицами; стайки 
их пролетают в „Сог Аго!еп5": „свирелить" 
(76) по новому нам (77, 78). 

Проносится опьянение хмелем Диониса, 
пьянят очи желания, полнота, пьянит „нек- 
тар лазури"; пьянит Сама Вечность (79). 

Так легкая Муза его „Нежной Тайны" 
несется на крыльях сияющих птиц; и разре- 
шается многими действами; и выступает в 
глаголах своих наш ученый поэт, как про- 
рок динамизма, Диониса и музыкального 
действия. 



Вячеславу Иванову мы обязаны: велико- 
лепным трудом о религии Диониса (80); 
эрудиция оригинальнейшей мысли сверкает 
зарницами фактов, бросающих отблеск в ре- 



45 



лигию; основные вопросы религии столкнуты 
им с „П р о и с х о ж д е н ь е м трагедии" 
Фридриха Ницше. 

Вячеслав Иванов подсматривает бег из 
Фракии в Грецию „кровавого" Диониса; 
перебегает по культам, как плющ по дере- 
вьям, светлея, „кровавое" божество; Аполлон 
отражает набеги, и в Дельфах слагается 
равновесие между двумя божествами; Дионис, 
признаваясь народным, Дионис торжественно 
вводится, как Всебог, в Элевзинскую цер- 
ковь; и в символах виноградной лозы, пре- 
ломления хлебов, причастия, в нем начинают 
звучать христианские ноты (81). 

Иванов вскрывает, что эсотерика эллин- 
ских культов — узнание действия их — в дио- 
нисовом культе (82); приподымается самая 
тайна души человеческой в нем (83); при 
подымается мрачный, безвыходный фон че- 
ловеческой жизни; мир души древних элли- 
нов выявил правду души (84); чрез символик - 
Крейцера, углубленную Келлером, проясни^ 
лись „двуликости" дионисова культа, рас- 
крытые Велькером; в углубленье Орфизма- 
связавшего с Ведами лейт-мотив Диониса 
(„жрец, жертва — одно") мы выходим за грани 
обычного мифа к первоистокам трагедии че- 



46 



ловеческой личности, тонущей в мраке без 
„бога"; Ницше понял источники дионисовых 
тайн (85), но не проник в глубину зарож- 
денья источников. 

Здесь Иванов пытается преодолеть мысли 
Ницше: в дионисовых силах — просветы седой 
старины религиозных стихий, истекающих из 
раздвоения ,,я" (86) и садизма убийства (87); 
за многоличием бога-козла, быка, барса, змеи, 
лозы, рыбы, — ужасная данность, ревущая 
мраком на нас; это она соединяла когда-то 
тоскующих каннибалов в безумные общины 
(88); исступления, опьянения, оргии создают 
нам „бакхантов" (козлов); первоначально 
,.бакханты" вне „бога"; „бог" — сон, ими соз- 
данный; „Вакх" — создание вакханалий (89), 
несущих поветрие сумасшествий по городам 
древней Греции (90); вакханалии — память о 
древней основе религий без бога и плясок 
священного топора; „Вакх" — безликий убий- 
ца и жертва (91), живущий в сердцах и ис- 
полненный сладострастной жестокостью; из 
почитания мяса и крови, слиянной с эксцес- 
сами чувственности, перерождались радения 
„растерзателей" (92); и— заплелись в плющ 
и хмель: Дионис разветвился победами: з е- 
ленью душ, соединенных со древом и после 



47 



смерти живущих в произростании цветов и 
плодов; произошло соединение Диониса с 
Деметрой (93). 

В углублении Ницше Ивановым „Диони- 
сы" — вне-божные становления перево- 
площений природы; они— лейт-мотив христи- 
анства; слияние их есть слияние элементов 
природы (земли, воды, воздуха) в ,, Космос", 
который — о го н ь Аполлона (94). 

10. 

Свет и тьма (Аполлон-Дионис, сердце — 
солнце) мотивы изысканной лирики (знаем 
а рпоп мы) явят точную метаморфозу из 
образов света и тьмы, пересекающих 
лирику в „гранных кристаллах"; в пейзаже 
природы Иванова с в е т ы, цветы, и мра- 
ки в распределении красочных пятен являют 
борьбу Аполлона и Диониса; взгляд на 
драму его атрофирует Аполлона (диалог) и 
расширяет хор зрителей; и казалось бы: в 
дионисийски разлившихся сумерках пейзажа 
его будут нам доминировать темные, том- 
ные краски, переходящие в ночь. 

Между тем: в „Кормчих Звездах", в 
„Прозрачности" — блеск и безоблачный день; 



48 



атрофировав Аполлона в статьях, он его 
славословит в пейзажах: чрезмерностью 
света (95). 

Пробегая градацию взглядов Иванова по 
статьям за четырнадцать лет, видим мы: от 
темнотного становления, от „как" 
и примата динамики направляется он к све- 
ту истины, ставшей статической 
(„Кез" религии, онтологический догмат); от 
Гераклита, от Вагнера, Ницше идет он то к 
истине Августина, то к истине православия; 
градация колоритов пейзажа его убывает: 
тут именно; пейзаж погружается в 
мрак (96). 

И статистика блесков и светочей „Корм- 
чих Звезд" и „Прозрачности" нам рисует 
картину творимого космоса красок и свето- 
чей (97). 

Доминирует блещущий свет, все усили- 
ваясь, преобладая над краскою слов 
приблизительно втрое (98); но этот свет не 
богат словарем: он блистает абстрактно: 
„свет — светит" — вот, что утверждает словарь 
„Кормчих Звезд" (99); и конкретнее светы 
„Прозрачности", крепнущие до образа по- 
явления Аполлона (100). 



*а 



Бог его мира дум — Дионис; и Аполлон — 
мира лирики. 

Сфера света, излитого метаморфозами 
пламеней в красочный спектр материальных 
поверхностей, где доминируют синие и 
ало-рдяные тоны (Ю1), — преобладает; и 
земли, где корчутся спины холмов, или — 
алые лавы, иль — синие дали; в велико- 
лепия зодчеств (102) вырезывает из кремней 
стихотворец нам остовы синей земли; и 
синит ее травы (103); дополнения алом у — 
нет; дополнения синему — нет; нет цветов 
Диониса: и зеленью беден, как пурпуром он; 
нет оранжевых, розовых, желтых, лиловых 
голубоватых тонов; сине-красные рос- 
писи в белоблещущем свете своей 
пестротой утомляют глаза; мраки — складки 
теней в плоскогориях красок (лишь четверть 
поверхности); теневой Дионис умаляется 
в красках. 

П э о н Аполлону звучит. 

В первой „Сог Агс1еп5" — огромное изме- 
нение: в распределении света; протянута 
жаркая тень: гаснут светочи (104); 
много огня; пробледнение белых поверхно- 
стей 105) выступает неясно: во мгле, из 
которой, как прыжок Гекаты, глядят бельма 



50 



пятен, поэт повторяет: „Слепота, слепота". 
Ядовитая нега (106) переплетает со смер- 
тью любовь (107); мглу он душит искус- 
ственно „добровонными" розами сладостраст- 
нейшей мистики: „в Росалии весенние свя- 
тителя Николы украсьте розой клирику, 
церковные престолы, обвейте розой посохи, 
пришельцы-богомолы" (108). Украшение розой 
Св. Престола приводит поэта к сравнению 
Таинства Причащения с измлением томной 
невесты (109). Козапит искусственно озарен: 
из лазури исходят теперь голубоватые 
тоны, переходящие в зелень; а из а л о с т и — 
пророзовения зорь (111). Но избыточность 
роз — нездорова: „избыток роз в опочивальне 
душной" (112) — не „нектар" (113), а — яд. 

Светоч угас в синеве „Нежной Тайны"; 
голубовато-зеленые тоны восходят; и— ума- 
ляется алость; не сине-красные рос- 
писи на белоблещущем фоне встре- 
чают нас здесь: голубовато - зеленые тоны, 
поимые тьмою и грустью: Ватто оживает: и 
„ЕтЪа^иетепг" в „Сгапс1е Ышт/' — тема 
тристий Иванова, полная смутных призывов 
к дионисической тьме; Дионис приближается 
грозами; молнией препоясаны дали грустею- 
щей Тайны (114); но в это именно время 



51 



философ и мистик Иванов стоит перед нами 
определенным поборником онтологических 
догматов; и надевает на темнолонную тьму 
своих чувств аполлонову маску. 

11. 

В период разлития „ядов" эсотерический 
мистик, Иванов второй, учит: древность 
немыслима вне преемственных знаний о 
Боге; и к общине магов должны повернуться 
новаторы: новый миф „предисчислен"; Кор- 
нелий Агриппа в пятнадцатом веке гласит 
о событиях двадцатого века; и элексиры 
динамики жизни таятся в нетленном футляре 
онтологической формы: закон становления — 
в ней, а этапы возврата к закону есть путь 
посвящения в иерархию ценностей (а 
геаПЬиз ас! геаНога!); дано, что религия — 
знанье Реала, который искусство копирует 
лишь в материале предметов; и правда о 
Бэге передается из общины в общину (115): 
от мудреца к мудрецу — по векам; и „что" 
всякой истины нам первее, чем „как" ее. 
Правда — в „догматах": в них уже дан уста- 
новленный строй иерархий, истекший от 
Бога. 



52 



Так учит Иванов... из тьмы пейзажей, 
переплетая со смертью любовь, и искус- 
ственно прыскает из пульверизатора в мглу 
Диониса струею „уайт-розы"; и Дионис, 
вопреки всем словам его, грозами близится, 
напоминая ему его прежние истины; вот — 
эти истины: — 

— „бог" — порождение дионисо- 
вых сил в человеке; он — „миф" человека 
„вакханта", переживающего „ставшие" истины 
пеной чувственных становлений (116). В 
дионисовых силах- трагедия; музыка — под- 
основа ее — волит к действу; и Моисей 
новой драмы простер из Байрейта над 
драмой ковер мифотворчества; но и он не 
дает дифирамба; определяется соборностью 
хора герой; отрешение от среды убивает 
театр; все художество лишь момент жизни 
драмы; пока не родится из зрителей „хор", 
драмы, собственно, нет; но протянется зри- 
телю сцена, преображался в общину; зритель 
взойдет по подмосткам на сцену, рождая из 
хора опять „Диониса — младенца" и утопляя 
в звучаниях хора героев трагедии Ибсена, 
разорвавших реальную связь с их родившей 
средой; „прорези" драматической современ- 
ности Вячеслав Иванов вскрывает нам в 



53 



чаяниях Ницше и Ибсена; Достоевский пред- 
чует грозу; и Толстой возникает, как кризис; 
в сердцах воплощая уже дионисовы ужасы; 
„со§ч1о" — нет; и утоплено „зшп" в дионисо- 
вой бездне; мотив неприятия старого мира 
сократов а, Ка н т о - Д е к а р т о в а — со- 
единяет титанов эпохи в бунтующей общине 
уединенных келейников: кельи будут рас- 
пахнуты: и бунтари (или „вакхи" без „Вакха") 
соединятся для таинства богорождений, ра- 
дений: трагедия будет! (117). 

Это — отпрыски мыслей, произрастающих 
из его религии Диониса, написанных им в 
период тяжкогранного зодчества песен „Корм- 
чих Звезд", где скульптура недвижных холмов 
минеральной природы являет нам аполло- 
новы сине-красные росписи... на бело- 
блещущем фоне, где нет ни травинки, ни 
облачка в белоблещущем этом и гранно рас- 
ставленном мире раздельных и „ставших 
навеки" стихий. 

12. 

Стихии природы поэзии изобилуют обра- 
зом: зодчий ваяет лазурные глыбы земель 
и гранит в плоскогориях скалы- таиры (118); 



54 



кристаллы — основа природы его; сперва — 
до-бела раскаленный расплав — „преобража- 
лись, корчась, плоскогорья и горбились хол- 
мов крутые спины" (119), — остывающий перед 
нами горбинами и рогатыми греб- 
нями (120); думается, что и небо поэта — 
расплав, остывающий лавами (121); и вода — 
минеральный расплав: „Из золотых котлов 
торжественной рекой... лию серебрянные 
сплавы (122)"; богаты расплавы (123) морей, 
„яхонт волн" (124), „свинец" (125) моря 
с прекрасным „отливом фольги" (126) и с 
лазурными блесками зыби (127): „Фосфори- 
ческие блески в переливах без числа ткут 
живые арабески вкруг подвижного весла" 
(128); прыгучие зыби медяного моря 
красивы своим непочатым здоровьем (у Бло- 
ка — больная вода). 

Воздух, стынущий (как и все) перламут- 
рами (129), „перлами туч" (130) и сквозящий 
перловою бездной, в основе своей — густой, 
тяжкий; и — передушенный розами, смолами, 
нардами; огнь... — в наиболее тонко духовной 
стихии, Хирам — храмотворец — сражен (и 
огнем силен Блок); все процессы све- 
чения (светы) не пламенны: или они моза- 
ичны, иль явно рассудочны; а процессы 



55 



горения — яды и трепеты низменных проявле- 
ний астрала. 

Из пламени восстают небеса по Лукре- 
цию, Гераклиту; и мистикам; пламень неба 
Иванова („аз1:га" его) восстает из телесных 
об'ятий: „И в дрожи тел слепых, и в 
ощупи об'ятий животворящих сил 
бежит астральный ток" (131); языки 
огней неба астральные змеи (132); его 
небеса — материальная слепота: глядя вверх 
видит он — не духовное небо, а внутренние 
процессы зрачка, покрытого катарактом, 
как... амальгамой; и — ставшего зеркалом 
стража порога, восставшего из глубины 
существа в виде чудища: „Щетиной взды- 
бился горбатой и в лес разлапый и лохматый 
взростит геенну красных змей" (133). 

Так огонь распадается на процессы горе- 
ния (геенну) и мертвую светлость 
(134), на становление и ставшее, на Сог 
агс!еп5 и солнце. 

13. 

Вячеслав Иванов пытается преодолеть 
мысли Ницше на то, что в основе трагедии — 
„братский союз двух божеств" (135), 
(„д ионисово-аполлоновский" гений) 



56 



(136), — создавший отчетливость апол- 
лоновых форм в прозвучавшем 
диалоге (137). Но Иванов диалога мало 
коснулся, а в „Тантале", драме своей, раз- 
воплощает диалог он в вихрь восклицаний и 
в морок метафор; так вновь „дионисово- 
аполлоновский" гений становится Критом 
и Фракией в Дельфах Иванова. Разделены 
два начала, слиянные в Ницше; упал Дионис 
в свое прошлое; в мертвую светлость 
абстракций упал Аполлон (138). „Ты поки- 
нул Диониса... Аполлон покинул тебя" (139). 
Теоретик Иванов расходится с Ницше в 
стремлении вывести драму на площадь: то 
грех Эврипида, сменившего зрителем (демо- 
кратическим хором) героя по Ницше; в 
стремленье расширить театр получает от 
Ницше суровую отповедь он: „в отношении 
знакомой нам... форме хора... мы сочли бы 
за богохульство говорить о каком-то пред- 
чувствии... народного представительства, 
хотя... нашлись люди, не испугавшиеся по- 
добной хулы" (140). 

Ницше понял Диониса: „в дионисическом 
опьянении и мистическом самоуглублении 
одинокий где нибудь в стороне от безум- 
ствующих и носящихся хоров, надает он 



57 



(трагический поэт) и вот аполлоновским воз- 
действием сна ему открывается его соб- 
ственное состояние... в символах и подобии 
сновидения" (141). Перефразируя по Ива- 
новски Ницше должны бы поправить мы 
Ницше: „В дионисическом опьяне- 
н ь е, в мистическом выхожденье из „я", 
соплетясь с хороводом безумных, носящихся 
хоров чинит свои оргии он, дионисовой силой 
приподнят, он видит подобием мифа косми- 
ческий смысл пережитий народной души; и 
о нем учит он... в отвлечениях Августиновой 
тезы". Меж фразами — видит читатель — 
огромна дистанция. 

Ницше вещает: „Он... шествует (трагик)... 
восторженный и возвышенный, такими... он... 
видел... богов. Человек... уже более не 
художник, он сам стал художествен- 
ным произведением" (142). Самосознание 
не угасает по Ницше; трагедия — в гнозисе; 
но сложив по Ивановски фразу, ответим 
опять таки Ницше: „Он... скачет (подобно 
козлу), восхищенный, разорванный в клочья; 
через него гласят боги; он — медиум, пере- 
дающий пассивно пейзажи духовного мира 
другим". Выростает дистанция. „5ит", „ег§^о", 
„со§ч1о" — топятся в бездне (143). 



0> 



О ней сказал Ницше: „Мы имеем в виду 
огромную пропасть, которая отделяет Дио- 
ниса грека от Диониса варвара". Пропасть 
есть чистота Диониса у эллинов и „половая 
разнузданность" дионисических варваров; 
„тут спускалося с цепи самое дикое звер- 
ство природы вплоть до... отвратительного 
смешения сладострастия и жестокости, кото- 
рое всегда представлялося мне подлинным 
напитком ведьмы" (144). 

Об Эврипиде промолвился автор религии 
Диониса: воображение наше влечется за 
ним (145). И промолвился Ницше: „Что тебе 
нужно было, преступный Эврипид, когда пы- 
тался принудить умирающего (миф) к рабской 
работе на пользу тебе... Ты был в силах 
создать только подложную музыку" (146). Раз- 
деляя гармонию с ритмом (что делают музы- 
кальные модернисты, как... Штраус), Иванов 
расходится с Ницше во взглядах на музыку; 
и— не случайно конечно: гармония сферы 
пейзажей его — не дуновение; и — не восторг 
серафимов. Рисует гармонию сферы нам Гете: 

„и1е 5оппе *оп1 пасЬ а11ег "№е15е 
1т Вгис1ег5рЬагеп ^еИ^езап^ 
Т_]пс1 1Ьге уог^езсЬпеЪпе Ке1§е 
Уо11епс!е1 51е тк Эоппегстап^". 



59 



Гармония эта есть „глас хлада тонка". 

По лирике Вячеслава Иванова звуки 
гармонии взнузданы „скрежетопиль- 
ными" трубами и „молотом" барабанов; 
бьет систр и безумный т им пан 
(147), одичав (148), разрываются в грохо- 
тах медноязычного гама; над всей 
оркестровкой огромный „Иван" (то Иванова 
колокольня в Москве) (150), бьет в огромный 
кимвал ослепительным светом, сгущающимся 
синекрасною росписью в ясном, бес- 
тенном пространстве; и Эврипидовским ди- 
фирамбом, житейской, рассчетливой трезво- 
стью строит Иванов свой мир из тяжелых 
расплавов в союзе с Сократом, разламываю- 
щим драматический миф; барабанно-трубные 
грохоты позднего дифирамба сломали един- 
ство крылатого мифа; предмет и абстрак- 
ция — части мифической цельности. 

Конкретности прядают ритмами метамор- 
фозы явлений; метаморфозу берет он вне 
ритма; и стынет единство его категорией 
Канта; и множеством ставших предметов рас- 
сыпана „всячность"; дионисический пафос 
Иванова есть становление мигов, где Веч- 
ность похищена мигом, разорванным... Веч- 
ностью: 1) в косность вещественной 



60 



формы, остывшей из тяжких расплавов (и 
зодчий Иванов ваяет лазурные глыбы зе- 
мель, ограняя кристаллами небо), 2) в не- 
движность рассудочной формы, встающей над 
миром „рогатых гребней" и „столбов" (как 
то „столпная пальма" (151), „столб пальмы" 
(152) — аллегорической прописью; Аполлон 
его мира двоится: гончарною формою и — 
этикеткой над нею (символом...); на этикетке 
же надписи: „необходимый... сущего поря- 
док" (154) и т. д. А всеединство расколото 
(„все" (155) и „единство"); его коррелаты 
иль „множество (156) форм в аппер- 
цепции") — суть: „многобожие идолов 
в... безбожье" суб'екта, простертого ка- 
тегориями (этикетками) к идолам из... му- 
зейного купола (157). 

Ницше, ведая эллинство, ищет ключей к 
объяснению драмы — в душе у себя (О... по- 
знай себя); он работает над путем посвяще- 
ния в „Я", соединяя раздвоенность „я"; 
песня, петая им дышет цельностью; эсте- 
тический взгляд его — скромность: молча- 
щего миста. 

„Сократически" опознав „сократизм" пре- 
сыщенный филолог Иванов рассудком себя 
убедил в необходимости „дионисовой" жизни, 



61 



не проникнув ритмически в жизнь стихии; 
он расслышал поэтому в голосах „хлада 
тонка" бесконечные сложности оркестровки; 
и уплотняя ее в бренном образе звука, он нас 
извещает о грохоте „медноязычного 44 гама. 

Путь Иванова — неизбежен, раз станем мы 
на точку зрения Ницше; мы все — лишь „со- 
кратики"; и восприятие нами стихии Диониса 
ведет неизбежно сперва: к осознанию сокра- 
тизма в себе; через трагедию крестную 
упраздненья в себе ложной позы „абстракт- 
ного знанья" (и связанной с нею сен- 
суальностью) — путь к... „христианскому 
Дионис у", который возможно, загадан: не... 
здесь .. не... теперь... 

С Вячеславом Ивановым, „Фаустом" на- 
шего века, у граней культуры „сократиков 1 ' 
мы в преддверии новой культуры стоим, ули- 
чаемы „Вагнером", спрятанным в нас, — и 
убоги, и наги; а кажется: мы развиваем: 
„хвосты" изречений о том, что абстракция 
нас утомила; не в силах отдаться мы Духу 
Земли; и встречаем его темным чувством; 
не ищем мы встречи на небе, — ... в пивном 
погребке, где один „сократический человек" 
(или — Фауст) пытался заплавать в сплошной 
мусикийской стихии, и — выхвачен был из 



62 



пространств; он схватился за бренные органы; 
ими накрылся; но эти органы чувств, спав, 
не служат нормально: „башлык" перед ме- 
стом угасшего глаза — не глаз: катаракт. 



14. 

Концепция Ницше есть „миг" просияния 
драмы в столетиях; плененный концепцией^ 
Ницше, Иванов развертывает: неразложимый 
в истории миг просиявших столетий в рег- 
ре!иит тоЬПе линии; и убегает по линии... 
вспять: в лабиринты; из лабиринтов глядят: 
не бакхант-канни бал; и не бог Дио- 
нис. — Минотавр, пожирающий мясо; миф 
Ницше плотнится обилием наблюдений над 
жизнью... бушменов и кафров, осуществляю- 
щих функции первобытной души. 

В гармонизации мифа „трубой" лексико- 
нов и „барабаном" данных Эванса о крит- 
ской культуре — сказался „сократик"; увы! 
историческое становление культов не есть 
высота становления их в душе позднего 
эллина. Преодоление Ницше — вглубь, ввысь — 
ведет: к проведению равенства меж сладо- 
страстьем и таинством (158). 



63 



Лирик, укушенный варварским Дионисом, 
принявшим личину змеи (159), умирает от 
ядов, переживаемых нектаром (160); прича- 
щение ядом (161) являет „Сог Агс1еп5", как 
чашу со змеем, ползущим оттуда; становится 
нектар напитком, изготовляемым... ведьмою. 

Хаос змей — только морок отравленных 
ощущений под пологом дионисических зноев 
(162); внушает влечение... к отроку (163) он; 
кровосмешение д р е в н их не г (164) создает 
лик слепого — „Эдипа". И ночь, „слепота" — 
представляется темною кущей (165) (166) 
(167); оккультист, весь увешенный странными 
знаками, силится он прозирать естество 
сквозь растущую ткань катаракта; и — разви- 
вает ученье о „гез" (катаракте!); его развер- 
зания чувств, запрещенные школой Востока, 
суть дар созерцать... все процессы своей 
физиологии — ощупей себя самого: „И в 
ощупи объятий животворящих сил астраль- 
ный ток" (168); этот ток просто „муть": но 
у него эта „муть" в „Кормчих Звездах" 
есть „муть миров возможны х"; „муть 
миров" — не из Бога. 

Но подвиг, предпринятый им, и огромен, 
и ценен: толковое из'яснение ужасов „кро- 
вавого божества" и „сладострастия" магий 



«и 



взывает к отданью себя всем стихиям, в нас 
дремлющим под порогом сознания; Вячеслав 
Иванов, возжаждав феурга, ошибочно и тра- 
гично в себе создает: „сладострастного мага", 
усилием воли раз'яв свое „я" на два „я", 
из которых одно улетает в холодные дали 
абстракций (висеть там и плакаться); в тар- 
тар слетает другое; и - двойники! — они бо- 
рятся (169). Августиновы догматы тают в 
летающем „как"; дионисовы пляски остыли; 
„огонь" — распадается; и „Ивановы" — бо- 
рятся (170). Третий Иванов встает. 

15. 

Учит он, что экстаз выявляет раздвоен- 
ность: Дионис, — как менада, бог двойствен- 
ный; двойственный Достоевский под маскою 
„я" умножает свои двойники; все Иванов 
постиг это, „потому что он — гностик, воз- 
жаждавший упразднить в себе маску"; учит 
он, что томлением к истине пламенеет театр; 
пафос этики озарил Диониса орфической 
церкви, откуда протек он, как Эрос в логи- 
ческой мысли Платона: и Эрос есть Ло- 
гос; мистерии без пути жизни истины в 
„я" — только сны; Дионисов экстаз только 



А. Белы 



Со 



Ева, рожденная в таинстве сна из Адамовых 
ребер. Служи духу истины „я"— говорит он 
себе (171). 

Но „путь посвящения" абстрактен в Ива- 
нове — третьем: Ивановым — первым тот путь 
упразднен; не из'ясненьем себя занят он, — 
систематикой фактов в истории; тракты исто- 
рии остаются не вскрытыми; остается не 
вскрыт экстаз; и абстракция, порожденная 
головой, пресловутая „всенародность" его, о 
которой так много им сказано. Спекуляция 
рассудочной мысли над тайнами групповых 
вакханалий, до времени ширящих неокрепшее 
„я" в тесном круге радений и „я" разры- 
вающих — только рулады из слов („все- 
отзывны й", „в с е-з р я щ и й") средь гаммы 
стихов; и оттого-то повис этот третий — Ива- 
нов „суб'ектом познания" Канта над масками 
непронизанной данности; и мотивы отчаянья, 
скепсиса — мощная нота удачнейших песен его. 

Тайна Луха Земли в Духе Тайны Хри- 
стовой; но Фауст увидел здесь чудище; и 
светильни сознания не опустил в подсозна- 
ние (в чашу, налитую маслом), попавши в 
об'ятие Вагнера: 

Ои ^ЫсЬз* с!ет Се1з1:, 
Оеп с1и Ье^ге^з!. 



66 



Вникая в дневник его дум, сочетающих 
„становленье" и „ставшее", хочется привести 
размышление о философах -номиналистах: 
„Философы номинализма, стоящие 
с необходимостью у границ — они 
вращаются в царстве... форм..." 
„Если бы они вышли из царства... 
форм, они-б пришли к непрерывно 
движимой представляемости. .. И 
когда один из них... в этом смысле 
стал думать, то мало был понят он. 
Искажают то, что писал Гете в „М е- 
таморфозе р аст е н и й", и с к а ж а ют то, 
что назвал „перво-растен и е м" он, — ...с 
понятием „перв о-р а с т е н и е", „перв о- 
зверь" только тогда считаются пра- 
вильно, когда их мыслят в подвиж- 
ности"... Тоже можно сказать о по- 
нятии „всеединства"; вне движения 
мысли оно распадается в явную категорию 
Канта („единство") и на множество ,,буш- 
менов". 

Иванов старается тщетно избегнуть не- 
вольного срыва, и заключая союз с Августи- 
ном, приходит к своей онтологии, предавая 
Диониса; тут подлежит он убийственной гно- 
сеологической критике. Августиново ученье 



67 



о „гез раскрывается явственно в учение 
Августина о знании; знание „гез" признается 
зависимым от „над-духовного" знания, кото- 
рое интеллектуально — насквозь; и вскры- 
вается: в истинах математики и божествен- 
ной диалектики; диалектика вскрыта крити- 
чески Кантом; а на истинах математики обос- 
новала себя вся новейшая абстрактная мысль; 
так ученье о „вещи" до Канта связало себя 
с кантианством; и все доказательства невоз- 
можности „вещи в себе" неизбежно проходят 
по тракту реалистического симво- 
лизма. 

Концепция Августина расколота: ее часть, 
очищаясь логически, незаметно сливается с 
номинализмом; другая ее половина — с наив- 
нейшей метафизикой материализма „отсталой" 
науки и некритической теологии. Онтоло- 
гия Вячеслава Иванова — фикция. Прав фи- 
лософ, гласящий: „Для философствующего 
мало узко-онтологического утверждения... Это 
чувствовали, понимали, знали как Плотин, 
так и Фихте" (172) Номинализм, реа- 
лизм — половинки расколотой мысли; и прав 
Рудольф Штейнер, определяя спор „полу- 
правд" в афоризме, ломающем мысли Ива- 
нова - гностика: „Реалисты не пони- 



68 



мают, что об'ективное есть идея; 
идеалисты же, что — об'ективна 
идея"; развив эту мысль, утверждает он: 
„суб'ективные" идеалисты рассудочно опре- 
деляют идею, а „об'ективные" реалисты лишь 
призраком реализируют мир (173). Августи- 
нова догма критической мысли двоится, а с 
нею вместе двоится учение Вячеслава Ива- 
нова о „мистической гез"; он рассудочно 
определяет миры в своей мистике; одновре- 
менно: он суб'ективно реализирует их, не 
понимая, что ,, об'ективное", „гез" есть идея, 
что вне идеи „вещь" — шлак: трансценден- 
тальный остаток, который во вскрытиях но- 
вых философов есть понятие о пределе, иль... 
на-просто: материальная вещь. 

16. 

Аполлон его мира есть ставшее „все- 
единство": огонь, нам светящий; и „стано- 
вленье" — с другой стороны: в метаморфозе 
процессов горений. „Становленье" его Дио- 
нис; и „всебог" (все-единство). Раз'яв два 
начала, Иванов опять возвращается к за- 
мыслу: слить два начала; и подменяет слия- 
ние тираниею одного над другим; Диониса 



60 



глотает его Аполлон; проглотивши, раздваи- 
вается: на абстрактную категорию и ма- 
териальное множество; соединенье един- 
ства и множества — еть всеобщность 
(категория третья количеств в таблице у 
Канта). Глотает его Дионис Аполлона; и про- 
глотивши, исходит в роях „суб'ективных 
видений" и в космосе тяжеловесного музей- 
ного мира. Аполлон не есть „бабочка" в 
тяжком, Ивановском мире. Но светами истины 
осеняет, садяся на лоб, аполлонова „ба- 
бочка" света: лиясь бриллиантами крылий; 
Ивановский свет — не летающий „перл", за 
исключением одного лишь момента; момент 
изумителен; дышет тайнами эсотерической 
мистики он: три души, в нас живущих, как 
сестры (Ум, Чувство и Воля) встают— тре- 
угольником перед младенцем, Орфеем, 
духовно рожденным: „Тише, тише, сестры- 
светы! Сестры-светы тихих лон! Ризой свет- 
лой вы одеты: близкий, близкий светел он. 
Светлых дев Тебе приветы светлоризый 
Аполлон". Младенец— Орфей: „В миг роко- 
вой услышь мой жертвенный завет: из волн 
встань свет!" (Солнце всходит). „Мир — 
полн" (174). 



Всеединство на мигъ осуществилось кон- 
кретно: три сестры и младенец теперь 
образуют духовно-конкретную целостность, 
тайна которой вскрывается определенной ду- 
ховной работой; работа трех душ над „мла- 
денцем" — в слияниях, образующих ясные 
ясли; и — в солнечных излияньях из яслей 
на... Чувство, Ум, Волю. Ум: „Хочу я испол- 
ниться чистыми светами далей вселенной"... 
и т. д. Чувство: „Хочу соткать блеснувший 
свет я с томной тьмой"... и т. д. Воля: „Хочу 
согреть я ткань души, хочу сгустить эфиры 
жизни... пускай они, себя творя, собой живо- 
творят себя" (175) и т. д. 

Вместо этой работы над светом душев- 
ные силы поэта кощунственно нападают на 
свет: „Мы титаны. Он младенец. Вот он 
в зеркало блеснул: в ясном зеркале за мо- 
рем лик его, делясь, блеснул! Мы подкра- 
лись, улучили полноты верховный миг, бога 
с богом разделили, растерзали вечный 
миг" (176). Треугольник сестер разрывается: 
„Гелиады" стенают (177), конкретно не взяв- 
шись за руки, не окружая „младенца" (ду- 
ховное „я"). 

Не эвритмическое хожденье по кругу со- 
единившихся сил, а „раденье" способностей, 



71 



не подавших друг другу протянутых рук — 
в этом месте. 

И „Мысль" от Востока, взирая на су- 
мерки сердца, не видит сестры посередине 
потухшей космической, солнечной сферы 
(отдел „Сердце-Солнце" — насквозь ритори- 
чен): „не знает любви; глядя вниз, под со- 
бой, она видит одну глубь ночную"; на „глуби 
ночной" только зыбь двойника утверждает 
она (177). Свет ее — не согретый и стылый 
(178). 

Сестра же от Юга переживает толчки воз- 
бужденного сердца — физиологической пуль- 
сацией сердца; не „импульсом" новой 
любви, согревающей жизнь: только пуль- 
сом; но пульс — лишь темнотные топоты та- 
бунов вожделений (179). 

А воля от Запада, бросив на Юг и Во- 
сток свои взоры, теперь неестественно со- 
единяет холодный рассудок... с „алчбой": 
ритуалом сомнительной магии; и — „страст- 
ный маг" возникает: „В... ритме сладо- 
страстии, к чаше огненных познаний, 
припадай... чтоб собрать в единой длани 
все узлы" (180). „Страстный маг" в голове 
начертал неестественный треугольник; и пе- 
ренес его на темносинего цвета бумагу: внут- 



ри треугольника он вписал верх зубчатой 
высоко приподнятой башни (своей головы); 
и пейзаж на бумаге наивнейшим образом 
озаглавил: „По звездам". Но эти „звезды" 
(двенадцать созвездий, среди которых одно 
называется „Кез", другое же „Епз") суть 
двенадцать лишь Кантовых категорий („реаль- 
ность" относится к качествам, „сущ- 
ность" же есть категория Кантовых „отно- 
шений"); страстный маг начертал „пламень 
сердца" и этот пламень достойнейшим обра- 
зом изобразил ему Сомов в великолепном 
фронтисписе к „Сог Агс1еп5". Соединенье 
обложек не есть путь „сердечного знания". 
Словом — нет „треугольника"... С 
Севера поднялся мефистофельский голос: 
„Куда... направится... ватага?" Т р и Иванова 
шествуют от развалин душевного храма... 
во мрак лабиринтов. 

17. 

„Посвящение" не состоялось. 

Но Вячеслав Иванов трагедию свет- 
лого мига с магической силою запечатлел 
в ослепительном „Тантале", драме своей, 
нам сжимающей души; проходит слоновою 



73 



костью увесистый триметр, граня инкруста- 
цией слова: и перлы утонченных образов 
обсыпают его; тяжеловесие замысла и гро- 
мада, покрытая мелкогранною работою, на- 
поминает слона, изукрашенного золототкан- 
ной попоной, влекущего шаг через площадь 
пред взором раджи; драматург, сытый рос- 
кошью, данной от Бога ему, похищает на 
пире богов свои горние образы. 

И гласит: о растерзании Вечности мигом, 
похитившим тайну напитка богов; пропетая 
де-Троа и Вольфрамом фон Эшенбахом ле- 
генда о „Граале" оригинально меняется; 
здесь мистерия „Парсифаль", омрачась, пе- 
реходит в трагедию, до которой способны 
возвыситься только крупные драматурги; 
„Грааль" представляется нам оскверненным 
Клингзором; и после разбитым на части; 
трагедия перенеслась здесь на небо; и — 
вместе: очерчена драма души, созерцающей 
небо. 

Она есть... Клингзор; она — Тантал; и 
Вячеслав Иванов — она же, укрытая мифом; 
фантасмами древнего мифа очерчена драма 
души: полубог, сытый даром богов, этот 
„Тантал" на пире богов похищает светлей- 
шую чашу: „С высот святых, потироносец, 



74 



нисхожу я в мир глубокий опьянен боже- 
ственно, под'яв высоко в чаше светлой 
страшный дар рукою дерзновенной... О, м о й 
полный миг!" (182). Проглочена Вечность 
эгоистической самостью мига; пытается Тан- 
тал в подножие пира толпы — своры мигов — 
унизить Дух жизни: и „табуны темных 
чувств" пробегают по ризе, изотканной све- 
том: „И ты, струя бессмертия, ты, амбро- 
сия, святая сила, что до днесь уста владык 
поила жизнью!.. Возведи рабов в ца- 
р е й". 

Для свершения страшного дела зовет 
богоборец Сизифа, Иксиона (Вячеслава Ива- 
нова первого и второго), не претво- 
ривших путей своей собственной жизни — 
в жизнь неба: „Привет, пришельцу! Радуй- 
тесь и пейте вы первины неба!" Сизиф 
(или первый Иванов). Каким ты хмелем 
льстивым помутил мой дух, волшебник хи- 
трый? Иксион (Иванов второй). Врашает- 
ся-ль свод? Или сам я верчусь колесом 
мировым? Властный волшебник волчком 
вихревым закружил меня! Тантал (иль 
третий Иванов — „Клингзор"). „Я с жерт- 
вой кровной, дух пронзив взошел на пир, 
неся в объятьях отчих сына милого царям 



в добычу... И привлек... Кронид его на 
лоно... из длани сына чашу взяв, я низо- 
шел" (183). 

Рожденного сына (исконное „Я") он, 
под'емля одною рукою в обители неба, дру- 
гой — похищает Грааль; и — бросает своих 
двойников, опоивши их мистикой, в небо, 
где в них разгорается... чувственность: облако 
обнимает Иксион, рождая Кентавра в пылу 
любострастных томлений к... самой миро- 
держице Гере; Сизиф — алчет молний; 
сам Тантал впадает, томясь, в оцепенелые 
сны; появляется низшее „я", порожденное 
Танталом; пользуясь оцепенением Тантала 
(„Рок ты звал, о Тантал!") — пользуясь 
оцепенением, „Бротеас" бросается к чаше; 
и — вдребезги разбивая ее, он пронзается 
молнией; „Черные тучи окутывают" 
(184) пейзажи души Вячеслава Иванова („Тан- 
тала") сладострастьем сомнительных, темно- 
магических чувств на протяженье... „Сог 
Агс1еп5"... 



„Через долгий промежуток вре- 
мени в глубоком мраке загорается 
огненное явление Гермеса" (185). 



Гермес. 

Проснися, Тартар!.. Иль паденье 

мощных Трех 
От снов тебя не разбудило тяжкое?.. 

Голос Тартара. 
...Кто полубоги? 

Гермес. 

Сын Зевсов, Тантал. Царь Иксион. 
Царь Сизиф. 



Три Иванова — (треугольник!) — низверже- 
ны! Треугольника нет!! г Пелопс", в духе рож- 
денное „Я", божествами не принято в небо: 
отвержена жертва! 



Голос Иксион а. 
...Я распят в вихре огневом. 



Голос Сизифа. 

...Скользит утес — 
И рухнул. 



Голос Иксиона. 
Я мучусь, Тантал! 

Голос Сизифа. 
Тантал, стражду я! 

(Во мраке становится различимым темное 
видение висящего в воздухе Тантала. Обни- 
мая руками, он поддерживает нижний край 
огромной потухшей сферы). 

Тантал. 

Темной окаменев громадой 
Повисло тяжко, 
Тебя подавив, твое темное 

Солнце. 

18. 

За один .золотой треугольник" 
Иванов бы отдал величия всех, им создан- 
ных, красот; но „треугольник сестер 44 
им разорван: и внешние знаки — не сущи. 

И созерцая его — 

— как он там повисает 
(тончайший из русских поэтов, мудрейший, 



78 



быть может, из нас!) и поддерживает края 
тухнущей сферы! — 

— мы видим титаново дело! 
Два образа восстают перед нами: „младе- 
нец" и — Тантал, сходящий с небес, высоко 
поднимающий плоскую чашу и нам воскли- 
цающий: 

„Прозрачный мир, блаженный мир, 
бессмертный мир!" 

Неправда: два мира им созданы; тре- 
тий еще им не создан: мир Воли. 

Миры лучезарных кристаллов „Прозрач- 
ности", мир упоений блаженства „Сог Аг- 
с1еп5" — мир мысли и чувства — мир морока, 
если усилием Воли не воплотить те миры: 
мир бессмертия — отсюда. 

Но „треугольника" нет; без него 
восклицание небо укравшего Тантала — вос- 
клицание „доктора философии" Фа- 
уста: „Остановись, ты, — мгновенье". 

Остановив „становление" вечного мига 
в себе, он его превратил в „диамантовый" 
камень; и — Вечность от этого стала — регре- 
1ишп тоЫ1е; Вячеслав Иванов стенает нам 
гласом Иксиона, что „распят он в вихре"; 
„вращается ль свод, или сам я верчусь коле- 
сом мировым?" „Колесо мировое" — не Веч- 



79 



ность, а... „вечное возвращение"; и Сизифом 
томится: „Утес рухнул": „миг" каменный 
рушится. Оттого-то его „полуночное 
Солнце", не Солнце, а разве что... И к с и- 
оново колесо; и оттого оно превращается 
в тяжкокаменно рухнувший Сизифов утес: 
„Темной окаменев громадой повисло тяжко, 
тебя подавив, твое темное солнце". 

Потироносец, повешенный в воздухе, он 
„стенает", согбенный под бременем пав- 
шей на шею ему „онтологической Истины" — 
потухающей сферы: ее обнимая руками, он 
держит, согбенный... — 

— над голосом Тартара: 
„Бремя тяжко новых снов". 

19. 

Что сталось с „младенцем?" 

Младенец не умер; имагинации сна раз- 
вернули пред ним длинный свиток путей, 
изображающих путешествие по загробному 
миру. Его тройники — „Вячеславы Ива- 
новы" (старшие братья) нашептами овевают 
пейзаж возникающих снов: смутный ужас 
встает; и душа приникает к лозе придорожной, 
что „шепчется с ужасом"; волны мира- 



80 



жей, как смутные сны долгой ночи, застигли 
в пути; возникает за образом образ; подни- 
мется издали „Сфинкс" (186) на прекрас- 
ных терцинах; и крикнет ему: „Стигмы 
Сфинкса" (187); протянет геральдику знаков 
о Сердце и Солнце (188), воздвигнет кри- 
сталлы огней („Огненосицы") (189), пресле- 
дуя в снах, как лесной запевающий царь, и 
протягивая чрез туман свои руки: „Неволей 
иль волей, а будешь ты — мой". Это Кто-то 
из образов шепчет, напоминая „пити-пити- 
итити" бреда князя Андрея (190). „Повы- 
нуты жребии, суды напророчены" (191). 

„Пити-пити-итити" появляется в окне 
старой готической башни во образе Неттес- 
геймского мужа: осаживать „яды" и „мути" 
миров — на дне чаши. 

„В ночи, когда со звезд провидцы и поэты 
в кристаллы вечных форм низво- 
дят тонкий яд, их тайнодеянья сообщ 
ницы — планеты - над миром спящим ворожат. 
И в дрожи тел слепых, и в ощупи об'ятий 
животворящих сил бежит астральный ток... и 
новая Душа прибоем поколений, подмыв 
обрывы Тайн по знаку звездных числ, в на- 
следье творческом непонятых велений род- 
ной разгадывает смысл. И в кельях башен- 

6 А. Белый. 81 



ных отстоянные яды преображают плоть и 
претворяют кровь" и т. д. (192). 

Этот сон о Клингзоре, укравшем Грааль 
для кощунственных, алхимических опытов 
отображается образом Доктора в пламенной 
мантии, произносящего с чашей яда в руке 
монологи („пити-итити") все о том, что 
„из млению" томной невесты (193) подобно 
прикосновение к чаше; сон — ярче: осел но- 
вый мир в чаше с ядом, из ясных кристал- 
лов — тот мир — 

— где сонет, получивший закон- 
ченность совершенства, блистает законом 
пэона второго в опаловой мути спондея; 
где зубцы существительных, отлагаяся гекса- 
гональными призмами, источают тончайшие 
струйки расплавленной меди (глагола); где 
строится здание из сияющих палочек; где 
гранится на „кретике" небо... — 

— сон длится: 
и Доктор поит его ядом; в глазах (приливая 
отравленной кровью) сияет геральдика го- 
рельефной гирляндою золотощеких амуров 
барокко, сплетенных с небесными духами 
51у1е ]ё5ш1е, где все розы — розетки, которые 
(об'ясняет Учитель) суть образы розен- 
крейцерских тайн; и проходят капел- 

82 



лою, об'ясняя младенцу: „Необходимый... 
сущего порядок", — „явственны не- 
бес иерархии", „молят истины свя- 
тых отцов соборы", „учит, мудрая, 
познанию причин" (194). Это образы 
розенкрейцерских тайн... На столбах, или 
„славах надстолбий" великолепно изваяны: 
„пять нерадивых дев — пять чувств" 
(195). Доктор Фауст-Иванов построил и 
сплел этот купол „венком из сонетов", 
поставив его на блистающих, мозаичных ко- 
лоннах, откуда свергают стопламен- 
ность огневейных пожаров пестрей- 
шие жены: его „о г н е н о си цы"; миг — 
великолепия пятен снялись: огненосицы, 
не могущие тронуться с места, воздушно 
упрыгивают там спиралями блеска... в Ничто; 
и — обусловленные приливами крови к рас- 
строенным органам зрения, начинают кипеть 
огневыми колесами и раздражать... „светом 
ложным": „пити-пити" — длится. 

20. 

„В даль тихо плывущих чертогов уводит 
светлая нить, — та нить, что у тайных 
порогов сестра мне дала хранить... и рея 



83 



в призраках здании кочует душа, чутка к при- 
зывам сквозных свиданий за нитью живой 
мотка" (196). 

„Сеетра" охраняет младенца; пусть „три 
нерадивые" сестры покинули „ясные ясли": 
четвертая, соединившая их — при младенце; 
она то плетет нити света, бросая ребенку 
свою просиявшую нить в бездну мрака „Ива- 
новых": „Хочу соткать блеснувший свет я 
с томной тьмой"... 

И Вячеслав Иванов может нам сказать 
стихом одной из мистерий Рудольфа Штей- 
нера: „УеггаиЪегт. ^еЬеп тешез е1§ч1еп ^е- 
зепз..." (197). Расколдовать его можно (хоть... 
трудно). 

„Пело ль младенцу мечтанье? Но все 
я той песни полн... Мне снятся лучей тре- 
петание, шептанья угаданных волн" (198). 
„Я видел ли в грезе сонной, младенцем, жи- 
вой узор, — сень тающей сети зеленой, с ней 
жидкого золота спор". Поучения „э с о т е- 
рической" мистики, произносимые магом 
Ивановым только „мрамор обветрен- 
ных стен" многообразных трактатов, про- 
читанных им, а не истина жизни; но — 
„там, в незримом просторе, за мшистой 
оградой плит я чую — на плиты море 



84 



волной золотой пылит... чутъ шепчет, — не 
шепчет, дышет, и вспомнить, вспом- 
нить велит, — и знаки светом пишет, 
и тайну, родную сулит" (199). Эту 
песню расслышал и Фауст, склоненный над 
чашею с ядом... в пасхальную ночь... 

21. 

„Слепота" Вячеслава Иванова — чув- 
ства его! — есть стена из Лемуров; как „во 
гробе свое м", в Вячеславе Иванове, тихо 
возлег им рожденный младенец: он — „ку- 
колка"; верим: из „куколки" вылетит „ба- 
бочка" Аполлонова света. И Эпифания — не- 
удачная Эпифания стольких лет! -— разре- 
шится; и „яды", разлитые им по „младенцу", 
„младенца" не тронут: „сестра" — не допустит; 
„сестра" — охранит. 

А пока: — 

— по просверленным коридорам 
ветшающей пирамидной громады сбежались 
„Лемуры" в квадратную комнату: в грудь; и 
подступили они к саркофагу — пробив- 
шему самостно сердцу — снять крышку. Обста- 
новка душевно-духовного быта его восьми 
книг, если снять с них покровы, нам явят: 



85 



в песках — пирамиду с пустотною комнатой 
в ней; по середине ее — саркофаг; под сарко- 
фагом--коричневеет иссохшая мумия; поло- 
жили папирус ей в ноги; и то — „Книга Мерт- 
вых". Восьмикнижие Вячеслава Иванова 
„Книга Мертвых" его — повествует о стран- 
ствии подсудимой души по пространствам 
загробного мира... 

В описаниях „египетских" странствий 
имеем момент: судию, предлагающего бро- 
сить сердце на чашу весов; и за ним — Кро- 
кодила, готового... растерзать обвиненного; 
это есть — Смерть Вторая. 

Недоуменные лепеты детского духа встают 
в этом месте из „Лирики" Вячеслава Ива- 
нова: „Нищ, и светел, прохожу я и пою, от- 
даю вам светлость щедрую мою"... или: 
„Весело по цветоносной Гее я иду неведомо 
куда" (200). 

И оттого-то, судя здесь „Озириса" 
Вячеслава Иванова, верим мы в Г о р у с а, 
все еще могущего встать из-за мрамора стен 
прославляемой им культуры, уже упадающей 
в грохоте пушек и реве народных стихий. 



Примечания к статье „В. Иванов". 

1) Курсив всюду мой. А. Б. 2) Словарь 
„Кормчих Звезд" и „Прозрачности". 3) См. 
„Прозрачность". Вторая книга лирики. 4) Мет. 
5) Мет, стр. 5. 6) Мет, стр. 100. 7) Мет, 
стр. 11. 8) Мет, стр. 123. 9) „Кормчие Звезды". 
Первая книга стихов, стр. 100. 10) „Кормчие 
Звезды". 11) „Нежная Тайна", стр. 101. 

12) „Сог Агс1епз". Первая часть, стр. 64. 

13) „Сог АпЗепз". Первая часть, стр. 79. 

14) „Нежная Тайна", стр. 54. 15) „Сог Аг- 
с1еп5". Первая часть, стр. 61. 16) „Нежная 
Тайна". 17) „Сог Агс1еп5". Первая часть. 
18) Мет, стр. 24. 19) Мет. 20) „Нежная 
Тайна". 21) Мет. 22) Размеры Алкея и Сафо 
см. „Кормчие Звезды" и „Прозрачность"; 
хоровые размеры см. драма „Тантал". Се- 
верн. Цветы. IV Сборник к-ва Скорпион 1904. 
23) „Сог Агс1еп5", II часть, стр. 12 — 15, 46 — 
47, 105—109, 146, 147, 149 и т. д. 24) „Сог 
Агскпз", I ч. 25) Мет. 26) Мет. 27) Отноше- 
ние света к мраку равно „4" в „Корм- 
чих Звездах" и Я 1 /2 И в „Нежной Тайне". 
28) „С лепы мы на красоту явлени й". 
„Сог АгМепз", I ч., стр. 112. 29) Мет, стр. 



87 



195. 30) „И душа, как сомнамбула шла в по- 
лусне... и светоч тух"... „Все — только звук, 
только зов, мощь без выхода, воля в не- 
воле"... или: „вседневная измена, вседневный 
новый стан: безвыходного плена, безвыход- 
ный обман". „Сог АпЗепз", I ч., стр. 104, 
114... „Прозрачность", стр. 90; сюда же о 
„слепоте": „Сог Агс1еп5", I ч., стр. 112, 122, 
118, 207, 143, 191, 99 и т. д. 31) Мет, Агсапа. 
32) Первая сцена I части „Фауста". 33) Заклю- 
ител ьная сцена II части „Фауста". 34) В от- 
деле „Любовь и Смерть", напр., 50 сонетов; 
в „Козагште — 17; в „Сог Агс1еп5" I ч. — 
34, в „Кормчих Звездах" 27; в „Прозрач- 
ности" — 19. В. Ивановым написано до 160 
сонетов. 35) Напр.: — — 



.^ — _ „Кормчие 

Звезды", стр. 45 или: ~ 

~-~ — „Корм- 

чие Звезды", стр. 53. 36) „Кормчие Звезды", 
на 120 хореев и ямбов 4 трехдольника 
(2 анапеста, 2 амфибрахия); „Со*" Агс1еп5" 
I ч., на 138 хореев и ямбов 7 трехдольни- 
ков; „Прозрачность", на 71 хореев и ям- 



88 



бов всего 6 трехдольников и т. д. 37) „Дай 
мне любить все, что восторгов пленных" 

( __^— ) „Кормчие Звезды" или: 

„Пусть дух распнет нас" ( ~ ) „К. 3.". 

38) „Всех воскресений колыбель", „услы- 
шана. Ты понесла". „Н. Т.", стр. 21, 40, 
41 и т. д. 39) В „Н. Т." в стихотворениях 
„Блоку", „Ночь", „Парус", „Утес", „Совы" и 
„Материнство" этот ход проходит 27 раз. 40) 
Особенно изящно звучит у него форма паузы 
„С" в „Н. Т."; из многих форм характерна 
паузная форма „А" на второй стопе его 
диметра. См. о „паузных формах" мою книгу 
„Символизм". 41) Столкновение дает ход: 

— — - • — • ~ - („чудовищные монолиты") 

см. „Н.Т.", стр. 28, 29, 40, 47. 42) „Благословен- 
ная в женах доколе мать не воспоила лежаще- 
го Эммануила в богоприимных пеленах" дает 
мелодию: 1) -------- 2)- — — — - - - - - 

3) - - ^ - - ^ - - - 4) -------- и т. д. 

43) Им написаны в „К. 3." до 23 стихотво- 
рений. 44) Вот эти формы: 1) 000505; 
2) 050005; 3) 505005; 4) 005005; 
5) 000005. 45) См. Исследование проф. 
Новосадского „Об орфических гимнах". 
46) Хотя и тут мы встречаем примеры изы- 



89 



сканности: „Неводах — на водах", „опечален— 
челна", „повызвездит — возвестит", „Н. Т.", 
стр. 17. 47) Примеры аллитерации: „Скольз- 
кий склеп" (ск-ск-ск), „в стает в ратами 
в ал" (в-в-в), „в сраме крови, в смраде 
пепла" (срм-смр) и т. д. Сюда см. „С. А." I, 
стр. 38, 62, 43, 109, 196, 38, 62, 63, 40, 41, 
42, 44, 49, 50, 63, 64, 78, 111, 121, 150 и т. д. 
„Прозрачность", стр. 24, 117, 52, 123, 130; 
„К. 3.", стр. 54, 57, 108, 47, 48, 60, 68, 71, 
72, .85, 99 и т. д. 48) „К. 3.", стр. 123. 
Здесь: 1) м-м; 2) р-р-р-р; 3) гор-хор-тор; 
4) 6-ё-6-6-6-6; 5) ор : ор-ор; 6) то-от. 49) На 
двадцати страницах „Козагшт'а" повторяет 
115 раз слово „роза". См. "Сог АпЗепз" II ч. 
Козапит, стр. 87 — 124. 50) „Прозрачность", 
стр. 56. Сюда же например: „Душа — когда 
ее края исполнит солнечная сила, глубокий 
полдень затая, не знает действенного пыла" — 
„Пр.", стр. 58. 51) Вот удачнейшие стихо- 
творения ,,/С. 3.": „Неведомому Богу", стр. 
46 — 50. Много внутренних рифм. Отдел 
„В челне по морю", стр. 149 — 154. Велико- 
лепны здесь образы моря. „Зарница", стр. 73; 
„Под древом кипарисным", стр. 75; „Тер- 
пандр", стр. 115; „Дни недели", стр. 119; 
„Богиня", стр. 137; чудесны великолепные 

90 



„Кумы", стр. 113; хорош весь отдел „ТЬа- 
1а551а", изобилующий водой. В „К. 3." вели- 
колепны все образы позднего, благополуч- 
ного эллинства, исполненного эпикурейским 
спокойствием. К удачнейшим стихотворениям 
„Прозрачности" следует отнести: „Хмель", 
стр. 37; „Дриады", стр. 23; „Долина-храм", 
стр. 8; „Душа сумерок", стр. 9; „Ганимед", 
стр. 137 и „Орфей"; последние два отдела 
принадлежат едва ли не к лучшим созданиям 
Вячеслава Иванова: стихотворения эти при- 
подымают завесу над тайной души Эллина. 
Прелестна дикая „ВегЬоуешапа", прелестно, 
как вздох ветерка стихотворение „Дафнис и 
Хлоя": здесь дана ковка лучей солнца лет- 
ним полуднем и т. д. 

К прекрасным стихотворения „Сог Агс1еп5" 
I ч. относимы: „Весенняя оттепель", стр. 119; 
„Ливень", стр. 120; „Осень", стр. 120; „Терци- 
ны к Сомову", вызывающие образы Ватто и 
передающие „сомовское" отношение к миру 
с большей рельефностью, нежели самые кар- 
тины Сомова, стр. 140; „Палатка Гафиза" — 
эпикурейство, изысканная помесь из араб- 
ского стиля и 18-го столетия, забавляюще- 
гося рассказами о „восточной неге", стр. 159; 
„Менада", стр. 7; во II ч. „Сог Агс1еп5" ре- 



91 



комендую вниманию „Газэлы о розе", стр. 
93 — 97, уснащенные всеми великолепиями 
персидского орнамента и распускающие пе- 
ред нами свои „павлиньи хвосты"; подлинная 
красота „Газэл" не „мистика" их, а „5 1у1е 
о г 1 е п I а 1"; далее: „Тигпз ЕЬигпеа", стр. 172; 
„Бельт", стр. 179 181 (едва В. Иванов кос- 
нется моря, как в нем слышится размах круп- 
ного лирика!); поэма „Веофил и Мария" со- 
мнительная по теме, великолепна по кра- 
сочности и прозрачности пейзажа. Хороши 
в „Н. Т." „Ргооетюп", „Блоку", „Предгорье", 
„Нежная тайна", „Библиофилу" и т. д., стр. 
10-13, 16, 52, 79 и т. д. Вполне неудачны 
(„гротески"!) в „К. 3.": „Земля", „Зеркало 
чаяния", „Себя забывшие", „Вожатый", „Вра- 
та" и т. д., стр. 67, 87, 89, 99, 295 302. 
В „Пр.": „Крест зла", „Воззревшие", „Ящен- 
ку" и т. д. В „С. А." I ч.: „Азза! ра1р11:а511", 
„Солнце — двойник", „Язвы гвоздные", стр. 
18—44; в „Сог Агаепз" II ч.: „Сгих ПогМа", 
„Козат Сгисе", „Солнце-перстень", стр. 156, 
129 141. В „Н. Т.": „Сон", „Уход царя" 
и т. д. 52) Сюда: „По звездам", первый 
сборник статей: „Копье Афины", стр. 
43—53. Две стихии в современном 
символизме. Поэт и Чернь, стр. 33 — 42 



92 



Предчувствия и предвестия, стр. 
189—219. Сюда же: „Борозды и межи", вто- 
рой сборник статей: Заветы симво- 
лизма, стр. 121, 122 124, 125, 127, 128, 
129. Мысли о символизме, стр. 154. 
Сюда же: „Эллинская религия стра- 
дающего бога" глава III. 53) „Стопла- 
менный", „огнецветный", „пламенностволь- 
ный", „сребропламенный" и т. д. „К. 3.", 
стр. 115, 211, 140, 163 и т. д. 54) Сюда: 
„Пр.", стр. 4, 7, 23, 65, 85, 61 и т. д. „К. 3.", 
стр. 291, 296, 249, 300, 164, 176, 177, 183, 
195, 201, 67 и т. д. 55) Например: „Круго- 
вратная ночь", „крупнолистный листок", 
„Сог Агаепз" I ч., стр. 12, 32. 56) „К. 3.", 
стр. 203. 57) Или: „праг тьмы", „праг вилл", 
„желчь потира", „зев гибели", „ртуть озер", 
„перлы туч", „мрежи рос", „молний пламен- 
ник", „дифирамб ног"; „К. 3.", стр. 291, 249, 
296, 300, 164, 176, 183, 195, 201, 67 и т. д. 
58) „К. 3.", стр. 61, 48, 49, 59) „К. 3.". 
60) Сюда, например: „медно-стропильный 
храм", „тонкоствольная чаша", „цветоносная 
гез", „черноногий Меламп", „чернокосмый 
Буйтур" и т. д. „К. 3.", стр. 47, 54, 110, 177; 
„С. А." I ч., стр. 78, 98 и т. д. 61) „К. 3.", 
стр. 54, 57. 62) „Н. Т.": „улыбчивый", „ги- 



93 



перборейский", „укромный", „звончатый" и 
т. д., стр. 11, 16, 19 и т. д. Сюда, напр., 
„Пр.", стр. 76, „С. А." I ч., стр. 71, 103, 146, 
„Н. Т.", стр. 32 и т. д. 63) Сюда же: „под- 
холмные змеи", „ледяные звезды", „потуск- 
лые мысли", „железная тризна", „сладкая 
лазурь" и т. д. „Пр.", стр. 28, 30, 57, 76; 
„С. А." I ч., стр. 98, 99, 100, 131 и т. д. 
„Н. Т.", стр. 12, 19, 85 и т. д. 64) „Биссос", 
„Дщерь", „храмина", „зерцало", „вертоград", 
„топ", „праг", „мрежи", „дебрь", „парды", 
„глад", „млат", „персть", „выя" и т. д. „К. 3.", 
стр. 165, 170, 203, 206, 209, 211, 271, 291, 
295, 297, 350, 296, 299, 300, 301, 341, 295, 
43, 33, 132, 49, 96, 29 и т. д. 65) „К. 3.", 
стр. 5, 72, 74, 112, 167, 297, 306, 335 и т. д. 
66) Сюда: „К. 3.", стр. 47, 32, 52, 109, 123 
и т. д. 67) Сюда: „К. 3.", стр. 65, 66, 126, 
183 и т. д. 68) Сюда, напр.: „К. 3.", стр. 63, 
67, 126, 185 и т. д. 69) „Пасомы целями 
незримыми", „язвим раскаяньем", „путе- 
водимое любовью" и т. д. „К. 3.", стр. 
100, 109, 17, 34 и т. д. 70) Сюда: „блед- 
ностью бледнеют", „громовик не громыхает", 
„когтьми когтит", „клювом клюет", „пламе- 
неются пламенники" и т. д. „К. 3.", стр. 54,73, 
80, 168, 169 и т. д. 71) „благовестил", „воспря- 



94 



нул , „вопросил , „разверзлася , „исполнь , 
„вздвивяся", „спрядает", „зиждет", „браздит", 
„смиренствует", „лиет", „зрит" и т. д. „К. 3.", 
стр. 295, 297, 296, 290, 167, 173, 183, 187 и 
т. д. 72) Ужасая льстила шаткими ве- 
сами (2 глагола, 1 сущ.) Таится... бли- 
зится и льнет, и льнет луна (4 глагола, 
1 сущ.), „Сердце, внемля, ждало" (2 гла- 
гола, 1 сущ.) и т. д. „Пр.", стр. 52, 55, 56, 49, 71 
и т. д. 73) „Теплится", „улегчает", „зыблется", 
„пьет очами", „таится", „огни занимаются", 
„окрыляются" „преображаются", „манят", 
„мреют", „лучатся", „ласкается озеро" и т. д. 
„Пр.", стр. 14, 23, 29, 47, 48, 135 и т. д. 
73) „Пр.", стр. 4, 5, 16, 27, 30, 41, 76, 80, 
97, 35 и т. д. 74) „Пронзают перегной мечи 
стеблистых трав", „зеленые сосенки" 
покрывают „зеленые склоны"; здесь спле- 
тения „вязов", а там — „луговины"; „ты 
павилики запутала тонкие в чуткие сны 
тростника"; и руины покрыты плющем; 
цветы — всюду: „белолистые" тополя, лилии, 
яблонь цвет, роза алая и оливы... „Пр.", стр. 
147, 36, 153, 41, 23 — 25, 4, 28, 32, 75, 69, 
53, 75, 125, 53, 47 и т. д. 75) „Пр.", стр. 61, 
65 и т. д. 76) „С. А." I ч. 77) „Мужество- 
вать", „отронуть", „осетить", „измлеть", 



95 



„звездить", „росеть", „умиляться", „трез- 
виться", „смутьянить", „еще окрылиться 
робело" и т. д. „С. А." I ч., стр. 14, 75, 
120, 129, 130. „Н. Т.", стр. 17, 22, 85 и т. д. 
78) Вот сравнительная характеристика при- 
лагательных В. Иванова: „К. 3." — огненос- 
ный, огнезарный, днесветлый, древлестра- 
дальный, медностропильный и т. д. ,.Пр." — 
онемелый, опальный, страдальный, зеркаль- 
ный, умильный, певучий и т. д. „С. А." I ч. — 
здесь встречают две линии прилагатель- 
ных: 1) сладкий, немотный, сладимый, зазыв- 
ный, утомный, истомный, усладный, узывный; 
2) отмстительный, душный, глухой, слепой, 
темный, немой, мглистый и т. д.; сочетание 
душной сладости с о т м с т и т е л ь н о й 
темнотой дает сладкий яд в настроенье 
эпитетов. „Н. Т."- медлительный, темнолон- 
ный, тончайший, широкошумный, недольний, 
укромный и т. д.; укромная грусть в 
неосты вшей гроз е — лейтмотив прилага- 
тельных. Вот глаголы по книгам: „К. 3." — 
пассивные, страдательные глаголы, неокры- 
ленные и давимые славянизмами; „Пр." — все 
действия света: лучить, осиявать, теплиться, 
заниматься, светить, сиять, преображать и 
т. д.; „С. А." — две линии действий: 1) млеть, 



96 



изнывать, „по тебе исгаснуть", измлеть, „лю- 
бовью требовать"; 2) нудить, безуметь, дер- 
зать, прекословить, смутьянить, вихриться, 
дыбиться и т. д.; т. е. — сочетания дерзости 
в сладкой истоме; „Н. Т. 44 — живописанья 
природы: звездить, сетить, отронуть и т. д. 

79) „Пр.", стр. 56, 57, 62, 73, 123 и т. д. 

80) „Эллинская религия страдающего бога", 
печатавшаяся в журналах „Новый Путь" и 
„Вопросы Жизни" 1905 г. 81) „Э. р. с. б." 
главы: Дионис и эллинство. Дионис и хри- 
стианство. 82) „Э. р. с. б." гл. II. 83) „Э. р. 
с. б." гл. I. 84) „Э. р. с. б." гл. I. 85) „Э. р. 
с. б." гл. И. 86) „Э. р. с. б." гл. II. 87) „Э. р. 
с. б." гл. IV. 88) „Э. р. с. б." гл. V. 89) „Э. р. 
с. б." гл. I. 90) „Э. р. с. б. гл. III. 91) „Бо- 
розды и межи". Существо трагедии, стр. 
235 — 258. 92) „Э. р. с. б." гл. V („Н. П." 
сент. 1904 г., стр. 59). 93) ..Э. р. с. б." гл. V. 
94) „Э. р. с. б." гл. I. 95) Света вдвое более 
тьмы. В „К. 3.", „Пр.", I части „С. А." и 
в „Н. Т." сумма образов, связанных со све- 
том в сумме слов равна 945; сумма тем- 
ных же образов, связанных с суммою слов, 
равна 568. 96) Отношение между „светом и 
тьмой" есть „4" в „К. 3." и в „Пр.", т. е. 
1 1а пейзажа в тенях; и 3 , 4 — в свете; отноше- 

7 А. Белый. 97 



ние это в „С. А." I ч. и в „Н. Т." — ] 2, т. е.: 
1 э света в сумеречном освещении этих книг. 
Вот таблица соотношения группы слов света 
(прозрачный, свет, светит, светочи, ясный 
и т. д.), к группе слов мрака (мрак, мгла, 
сумрак и т. д.) по книгам: 





„К.З." 


„Пр." 


„С. А." 


„Н.Т. 


свет: 


104 


116 


67 


23 


тьма: 


63 


28 


94 


41 



97) Вот статистика эта для „К. 3": свет — 104, 
блеск — 28, золото — 50, серебро — 19, бело- 
снежность— 18, огонь— 101, мрак — 63, чер- 
ное — 19, тусклое —38; вот статистики для 
„Пр.": свет — 116, блеск — 9, золото — 10, драг, 
камни — 18, снежное — 20, огонь — 29, мрак — 28, 
черное — 10, тусклое — 19. 98) На 450 слов о 
блещущих, светочах лишь 129 слов, выра- 
жающих спектральную краску. 99) Слова 
ясность, прозрачность, лучезар- 
ность и т. д. редки. 100) „Пр." стр. 137. 

101) Вот суммы красок „К. 3." и „Пр.": крас- 
ное— 80, синее — 76. белое — 39, черное — 29, 
зеленое — 27, пурпуровое — 11, желтое— 10, го- 
лубое — 8, оранжевое — 4, фиолетовое — 3. 

102) Великолепна скульптура Ивановских об- 



98 



разов: „И крест на бледности озерной под 
рубищем сухих венков напечатлеет вы- 
р-ьз черный", или: „этой церкви ветхий 
остов— испостившийся монах", или: 
„как вырез чащи... мгла по золоту". 
„Н. Т." и „С. А.", II часть, стр. 194. 103) „Си- 
няя земля", „синие скалы", „синеющие до- 
лины", „лазурная Партенопея", „синеет лист 
лозы", „синий бор" и т. д. Сюда: „Н. Т.". 
стр. 116; „Пр.", стр. 58, 75; „С. А.". I ч., 
стр. 159, 179 и т. д. 104) Отношение света 
к тьме в „К. 3." и „Пр." есть отношение 120 
к 90, а в „С. А.", I ч., оно есть отношение 
67 к 94. 105) Статистика белого по 4-м 
книгам лирики такова: „С. А.", I ч., — 46 бе- 
лых образов; „К. 3.". — 21 белый об- 
раз; „Пр.",— 18; „Н. Т.",— 12. 106) „Сбираешь 
яды горьких нег", „отстоенные яды", „яд 
бесовств и корч", „яды... доблесть волят явить" 
и т. д. „С. А-", I ч., стр. 93, 88, 87, 104 и 
т. д. 107) „С. А.", II ч., отдел: „Смерть и лю- 
бовь". 108) „С. А.", II ч., стр. 117. 109) „С. А.", 
П ч, стр. 158. 110) „С. А.", II ч, стр. 102, 
115, 123, 173 и т. д. 111) „С. А.", II ч., стр. 172, 
179, 180, 116, 118. 112) „С. А", II ч., стр. 193. 

113) „С. А.", I! ч., стр. 117, 107, 105 и т. д. 

114) „Во мраке белой огневицы переломилася 



99 



стрела" „Н.Т.". 115) „Позвезда м", стр. 311. 
И далее: в современном символизме. „Две 
стихии", стр. 247 — 290, „Борозды и Межи", 
„Заветы символизма", стр. 141, 158 и т. 
д. 116) „Эллинская религия страдающего 
бога". 117) „Борозды и Межи": Существо 
трагедии, стр. 235 — 258. Эстетическая норма 
театра, стр. 261 — 278. О Достоевском, стр. 127. 
Лев Толстой и культура. „По звездам". 
Предчувствия и предвестия, стр. 189 — 219. 
Вагнер и Дионисово действо. Копье Афины, 
стр.43 — 54. Кризис индивидуализма, 131. Ты — 
еси. „Эллинская религия страдающего бога", 
главы I и V. 118) „Эта каменная глыба, как 
тиара возлегла". „Н. Т.", стр. 22. 119) „К.З.", 
стр. 306. 120) „Я/?.", стр. 48, „Ы. Т.", стихо- 
творение „Утес" и т. д. 121) „День в сияю- 
щих расплавах", „С. А.", I ч., стр. 75. „В 
бору... л алы рдеют и плавится медь", 
Мет, стр. 134 и т. д. 122) „Я/?.", стр. 97. 
123) „С. А.", I ч., стр. 76. 124) ,,/С. 3.". 
стр. 210. 125) „Яр.", стр. 77. 126) „Пр.", 
стр. 77, 127) „Н. Т.", стихотворение „Барка". 
128) „К. 3.", стр. 154. 129) „Пр.". 130) „К.З.", 
131) „С. А.", I ч. Агсапа. 132) Мет. 133) „С. А.". 
Эрос. 134) „Гляжу я из дозора мертвой 
светлости моей". „Пр.", стр. 144. 135) Ниц 



1<>0 



ше: „Происхождение трагедии". Абзац 5-й. 
136) Ницше: „Пр. Тр.", 1с1ет. 137) Ницше: 
„Пр. Тр.", абзац 8-й. 138) Ницше: „Пр. Тр ", 
абзац 10-й. 140) Ницше: „Пр. Тр.", абзац 2-й. 
141) Ницше: „Пр. Тр.", абзац 2-й. 142) Ниц- 
ше: „Пр. Тр.", Иет. 143) „По Звезд.". Ты 
еси. 144) Ницше: „Пр. Тр.", абзац 2-й. 
145) „По Звезд.", стр. 1. 146) Ницше: „Пр. 
Тр.", абзац 10-й. 147) „К 3.", стр. 205. 
148) „Пр.", стр. 93. 149) „С. А-", I ч., стр. 127. 
150) „И бьет в кимвал Большой Иван, ведя 
зыбучий стан". „С А.", I ч., стр. 127. 151) „К.З.". 
152) „С А.", II ч. 153) „Се— Вечности Сим- 
вол". „К. 3.". 154) Сюда же: „Пять неради- 
вых дев — пять чувств". „С. А.", I ч., стр. 60; 
или: „Учит мудрая познанию причин". „К. 3.", 
стр. 202. 155) „В храме всебожья все бог". 
„К. 3.", стр. 245. Сюда же: „К. 3.", стр. 242, 
164, 35, 57, 27, 64 и т. д. „Пр." 73, 115, 22, 
135, 100,21, 71, 44, 123 и т. д. 156) „К. 3.", 
стр. 209, „Пр.", стр. 106, „С. А.", I ч., 126 
и т. д. 157) „Внемлет дух... сто устому, без- 
божник, много божью". „Пр.". 158) „Чем 
нежней устами к тайне нежной припадаю, тем 
чаша благовонная темней: ни нег твоих, ни 
мук не разгадаю, хоть слышу боль... и з- 
млела ты, невеста, в томной мгле желаньем 



101 



уст, в которых пламенеет двуострый меч". 
Стих. „Плоть и кровь", „С. А.", II ч. Коза- 
гшт, стр. 158. 159) „Колдовал я, волхвовал 
я, бога Вакха вызывал я". „С. А.", I ч. 
Эрос, стр. 187. Сюда о змее: ,.Виясь ползешь... 
передохнуть свой я д бесовств и порч". „С. А.", 
I ч., стр. 191 „взростил геенну красных змей". 
„С. А.", I ч. Эрос. Сюда же „Пр." стих. 
„Орфей"; или „Звезды — змеи над Геей". 
„С. А.", I ч., стр. 162. „Зевс — мужеженский 
и змеиный". „С. А.", I ч. Эрос, стр. 101. 
Сюда же: „С. А.", I ч., стр. 100, 160) „Чашу 
черноогненную раздели". „С. А.", I ч. Эрос, 
стр. 191. 161) „С. А.", I ч. 5рес. 5рес. Аг- 
сапа, стр. 88. Сюда же: — ,, сбираешь яды горь- 
ких не г", „яд... бесовских порч", „яды... 
доблесть волят явить", „зной отравный", 
„провидцы... низводят я д", „звездный яд 
мне показал, волхву". Сюда: „С. А.", I ч., 
стр. 93, 104, 187, 188, 89 и т. д. 161) „Взро- 
стил геенну красных змей". 162) „С. А.", I ч., 
стр. 188. 163) „Я вдали, и я с тобой, — не- 
зримый"... „Неотвратно на тебя гляжу я,— 
опускаю взоры, настигая' 1 ... „И стал один дру- 
гому — мой. Молчи! Навеки — мой"; или: „Взор 
узывный, взор усталый обрати в ночи ко 
мне". „С. А.", I ч. Эрос, стр. 189, 194 и т. д 



102 



164) „Увидит Мать, и слеп сгорает в крово- 
смешеньи древних нег". „С. А.", I ч., стр. 212. 
Или: „Триста тридцать три соблазна... шесть- 
десят и шесть об'ятий и шестьсот приятии 
есть". „С. А.", I ч. Агсапа. 165) „Ночь немая, 
ночь слепая, ночь глухая". „С. А.", I ч. Эрос, 
стр. 196. Или: „Качая мглой, встает Ничто". 
„С. А.", I ч. „Путь в Эммаус". 166) „Впере- 
ние... слепых очей", „слепого связня... 
дочь", „слепое... желанье", „слепые... 
причины", „зрачок в ночи слепой", „дверь, 
как бельмо", „слепы мы на красоту явле- 
ний", „не видит видящий мой взор" и т. д. 
„С. А.", I ч., стр. 122, 207, 191, 104, 99, 143, 
118, 112 и т. д. 167) „В душном рае утомных 
кущ", „душный", „сладимый", „разомлелый", 
„утомный", „усладный", „истомный", „млеет", 
„мает", „твоя судьба измлеть". „С. А.", I ч., 
стр. 188, 18, 78, 130, 188, 191, 13, 14, 112, 
193, 212 и т. д. 168) „С. А.", I ч. 5рес. 5рес. 
Агсапа. 169) „В личине „я" — не „я", „Двой- 
ник" „я" „сущего", „душа скорбит с собой 
единой разлучена", „где я? где я? по себе 
я возалкал", „тону в неизмеримость" и т. д. 
„К. 3.", стр. 344, 351 и т. д. „Пр.", стр. 13, 
14, 17, 25, 92 и т. д. 170) „С. А.", I ч., стр. 112. 
171) „По Звездам". Ты еси, стр. 427, 432. 



103 



Кризис индивидуализма, стр. 88 — 102. Пред- 
чувствия и предвестия. Сюда же: „Эллинская 
религия страдающего бога"; глава: Дионис 
и эллинство. Сюда же: „Борозды и Межи". 
Сущность трагедии, стр. 348. О Достоевском, 
стр. 40. Эстетическая норма театра, стр. 263. 
Сюда же: „По звездам". „О веселом ремесле 
и умном веселии", абзац: Мечты о народе, 
художнике и т. д. 172) Б. Яковенко: „Что 
есть философия". Логос 1911 — 12 г. книга 
вторая и третья. 173) Сое1пе5 ^егке. Ыатиг- 
\У155еп5сЬа{|:ПсЬе 5сЬп1т.еп, В II, статья — преди- 
словие к тексту. 174) „Пр.". Орфей, стр. 138. 
175) Вольный перевод из мистерии — драмы 
Р. Штейнера: „У врат посвящения". 176) „Пр.", 
стр. 138. 177) „Пр.", стр. 130 - 132, 145: 
„Глубь ночная смутно зыблет мой двой- 
ник". 178) „Тянусь я из дозора мертвой 
светлости моей". „Пр.", стр. 144. 179) „С. А.", 
1ч. Эрос. 180) „С. А.". 181) „Пр.". 182) „Се- 
верные цветы". Ассирийские. Альманах 
IV к-во „Скорпион", „Тантал", стр. 231. 
183) „Т", стр. 235, 236. 184) „Т.", стр. 243. 
185) „Т.", стр. 243. 186) См. „К. 3.", стихо- 
творение „Сфинкс". 187) „К. 3." стихотво- 
рение „Сфинкс". 188) „С. А.", I ч., см. от- 
дел „Сердце-Солнце". 189) 1с1ет. 190) Л. Тол- 



104 



стой: „Война и мир". 191) „С. А.", I ч., стр. 49 — 
52. 192) „С. А.", I ч., стр. 88. 193) „С. АД 
II ч. Козагшш „Плоть и кровь". 194) „К. 3.", 
стр. 212, 344 и т. д. 195) „С. А.", I ч., стр. 60. 

196) „С. А.", I ч. „Песни из лабиринта". 

197) К. 51етег. „Пробуждение души" (четвер- 
тая драма - мистерия). 198) „С. А.", I ч., 
стр. 68. 199) 1ает. 200) „К. 3.". 



105 



А. Блок. 



I. 

Книгоиздательство „М усагет" выпу- 
стило недавно третью и последнюю книгу 
стихов Александра Блока. Шестнадцатилетие 
поэтических переживаний и дум на-лицо (все 
три книги стихов обнимают период от 1898 
до 1914 г.). В продолжение 16 лет мы сле- 
дили внимательно за этапами развития поэзии 
Александра Блока. И касаясь поэзии этой 
теперь, не хотелось бы мне отдаваться эмо- 
циям. 

Быть пристрастным к поэзии Блока мне 
легко в обе стороны. Появление этой поэзии 
на моем горизонте совпадает с эпохой рели- 
гиозных исканий в небольших, очень замкну- 
тых, очень интимных кругах; в них стихи 
Александра Блока вызывали огромнейший 
интерес; в эту пору и был я особенным це- 
нителем поэзии Блока, как позднее убежденно 



106 



высказывал я ей свое противление (в эпоху 
1906-1908 гг.). 

Блок 1900 — 1904 гг., т. е. Блок первого 
тома, был для нас, молодежи, явлением исклю- 
чительным; в это время можно было встре- 
тить „блоки сто в": они видели в поэзии 
Блока заострение судеб русской музы; разо- 
блачились для них ее тайны; покрывало на 
лике ее было Блоком приподнято: ее лик ока- 
зался Софией Небесной, Премудростью древ- 
них гностиков. Блок для них оказался востор- 
женным выразителем окончания поэзии, как 
поэзии только, и ее восстания, как начала, 
преобразующего самую душевную жизнь; 
предощущался в поэзии этой как бы новый 
завет человека с Софией не через голову, 
как в фил о — Софии, а через сердце, лю- 
бовь. Тема влюбленности переплеталась в 
поэзии этой с религиозно - философскими 
темами гностиков и Владимира Соловьева. 
Символизм той эпохи нашел в лице Блока 
своего идеального выразителя. 

Но в поэзии Блока впоследствии подня- 
лось осмеяние своей собственной темы (в 
„Балаганчике", в „Нечаянной радости"); лик 
Прекрасной Дамы разбился о какие-то 
встававшие трудности, из раскола хлынули 



10' 



ночь и туман, закрывая лучистую ясность 
пейзажа; пейзаж стал болотным, наполнен- 
ным чертенятами и какими-то странными 
женскими персонажами, именуемыми то Не- 
знакомкой, то Маской, то Ночью. 

Блок 1905 — 1907 гг. показался предате- 
лем своих собственных светлых заветов; 
многие от него отшатнулись; превращение 
поэзии Блока в поэзию „современную" 
(его слияние с темами Брюсова, Сологуба, 
Бальмонта) совпадало с признанием его как 
поэта в более широких кругах; это вызвало 
искренний крик в его первых ценителях. 

Десятилетие медленно выявляло подлин- 
ный центр качания маятника поэзии Блока; 
вспышки света и тьмы, Дева неба и Маска 
слились в выражении третьяго лика; блоков- 
ская Прекрасная Дама оказалась аб- 
стракцией одного лишь момента мимики стра- 
дающей души русской жизни; Прости- 
тутка—абстракцией другого момента; под- 
линный лик его музы оказался живей, много- 
гранней, исполненней трагической жизни. 
Этот лик — лик России. 

Рожденные в года глухие 

Пути не помнят своего. 

Мы— дети страшных лет России... 



108 



Поэзия Блока — цветок страшных лет рус- 
ской жизни: неудивительно, что в поэзии 
этой перепутаны Имя и путь; русская 
действительность зачастую была роковым 
смешением путей, нас ведущих к катастрофе 
в плане личном и социальном; выразителем 
смятенной души в ее духе и в теле был 
Блок. Как таковой, он — единственный 
современный русский поэт, един- 
ственный лирик душевных смятений, неуло- 
вимых словами. 

Блок национальный поэт; (слишком космо- 
политичен для этого Брюсов, слишком 
умственен В. Иванов, слишком космичен 
Бальмонт, слишком лубсчен Сергей Городец- 
кий и т. д.); в некотором отношении Брю- 
сов, Бальмонт и Иванов богаче: русская муза 
Блока стоит перед нами теперь и нага, и 
нища; но Блок ближе нам бронирован- 
ной брюсовской формы, ивановских п ы ш- 
ных роз и бальмонтова блеска; он 
нищ, как... Россия 

Россия, нищая Россия, 
Мне избы серые твои, 
Твои мне песни ветровые, — 
Как слезы первые любви!.. 
Тебя жалеть я не умею 



109 



И крест свой бережно несу... 
Какому хочешь чародею 
Отдай разбойную красу! 
Пускай заманит и обманет, — 
Не пропадешь, не сгинешь ты 
И лишь забота затуманит 
Твои прекрасные черты... 

Блок полюбил нашу родину странной лю- 
бовью: благословляющей и проклинающей; и 
от этого любишь поэзию Блока той же стран- 
ной любовью: благословляющей и прокли- 
нающей. Поэзию Блока жалеть не умею: про- 
изношу подчас суровые приговоры ей; про- 
изнеся приговор, вижу ясно: я, русский, 
люблю поэзию, эту — поэзию „в е т р о в у ю", — 
как „слезы"; что бы не быть мне при- 
страстным, постараюсь я опираться на мате- 
риал ее дум, ее лирики, ее красок и звуков. 

II. 

Поэзия осуществляет задание: дать „е д и н- 
ство в многоразличи и": есть поэты 
„единства"; и их очень мало; поэзия 
многоразличий единства — поэзия 
обычного типа; и она выявляет мозаичный 
портрет своей музы, слагаемый из отдель- 
ных мозаик-стихотворений. В первом периоде 



ПО 



поэзии Александра Блока каждое стихотво- 
рение уподобляемо не мозаике, а росинке, 
сполна отражающей цельный лик его Музы. 
Произнесено ее „имярек"; она — Дева, Со- 
фия, Владычица мира, Заря-Купина; ее жизнь 
воплощает в любовь высочайшие задания 
Владимира Соловьева и гностиков; превра- 
щает абстракции в жизнь, а Софию — в Лю- 
бовь; и низводит нам прямо в душу странные 
концепции Василида и Валентина, связывает 
туманнейшие искания древности с религиозно- 
философским исканием наших дней; специ- 
фические любители поэзии этой образуют 
кружок; в нем встречаются с поэтами модер- 
нистами одинокие философы, мистики, пред- 
ставители старообрядчества и сектантства 
(как покойная А. Н. Шмидт). 

Муза Блока? О ней он сказал: „Ты л а- 
зурью сильна 1 ). „Ты прошла голубыми 
путями". 

Блок полюбил „голубые пути" своей Музы, 
земной любовью: „Тайно тревожна и 
тайно любима — Дева, Заря, Купина"... 
Дни его — „ворожбой полоненные 
дни"; с первых моментов Ее появления Она 



') Курсив везде мой. А. Б. 

111 



вызывает в душе его личную страсть; пере- 
несение животноплотских отношений в сферу 
сверх-человеческую есть, по Владимиру Со- 
ловьеву, „сатанинская мерзость"; пе- 
ренесения этого в поэзии Блока нет, но 
двойственность есть; эта двойственность от- 
зывается утонченным хлыстовством, некой 
тайной, тонкой мистической „прелестью", 
лучезарной издалека и душно-мутной вблизи; 
мутную полосу хлыстовских радений послед- 
него времени уловил здесь поэт: и туман, 
поднимающий в подсознательной жизни Рос- 
сии, воспринял он голубоватой далью," 
и грязнокрасную ауру увидел стыдливой 
зарей. Блок отмечал тонкое начало соблазна 
в изощрениях мистики, угрожавшей России, 
потому что он — поэт „страшных лет". 
Что прекрасная дама поэзии Блока есть хлы- 
стовская богородица, это понял позднее он. 

И когда Ты смеешься над верой, 
Над тобой загорается вдруг 
Тот неяркий, пурпурово-серый 
И когда-то мной виденный круг. 

Синева его неба впоследствии оказалась 
туманом (вокруг и в душе), той невнятицей 
человеческих отношений, о которых он сам 
сказал после: 



112 



Тем и страшен невидимый взгляд, 
Что его невозможно поймать; 
Чуешь ты, но не можешь понять, 
Чьи глаза за тобою следят... 
Есть дурной и хороший есть глаз, 
Только 6 лучше ничей не следил: 
Слишком много есть в каждом из нас 
Неизвестных, играющих сил. 

Подсознательная раскачка стихий обусло- 
влена влиянием, обнаруживающимся между 
идеальными началами души и природными; 
у поэта единство духовное облекается в 
душу: облечение преобразует стихии; по об- 
разу и подобию их совершается отбор эле- 
ментов внешней природы; описание природы 
поэтом есть всегда мимикрия: природа 
здесь в сущности — стихийное тело душев- 
ности; краски этой природы суть на самом 
деле не краски, а нечто глубинное; и анализ 
того, как поэты видят природу, есть анализ 
всегда подсознательных, „неизвестных, 
играющих сил", лежащих за порогом со- 
знания поэта и явственных критику; в поэти- 
ческом пейзаже, в цветах пейзажа выявляется 
подлинный цвет тех глаз, о которых поэт 
говорит: „Чуешь ты, но не можешь 
понять, чьи глаза за тобою сле- 
дят". Для решения реального цвета глаз 

В А. Белый. 1 13 



Музы Блока, заявляющей о себе, что она 
„лазурью сильна", обратимся к факти- 
ческому материалу природы в поэзии Блока. 
Муза Блока дана нам в стихиях природы 
конкретнее, нежели в заверениях Блока о 
том, что она есть то-то и то-то. 

Она облекается в свет („в луче боже- 
ственного света улыбка виделась 
Жены"); облекается в солнце („и Ясная, 
Ты, солнцем потекл а"); облекается в 
воздух („в тихом воздухе тающее, 
знающее... Там что-то притаилосьи 
смеется"); течет в грудь „огнем небес- 
ных вожделени й"; она слита со сти- 
хиями: они — органы ее жизни; эти органы 
жизни ее проливают жизнь в организм поэти- 
ческой пульсации Блока. Ключ к раскрытию 
духа единства поэзии Блока в изучении много- 
образия проявления ее жизни в стихиях. 

III. 

Интересно. Согласно статистике, небо Пуш- 
кина — н ебосвод; пламенна тверд ь — 
у Тютчева; пушкинское ночное светило 
есть начало тревожное, женское; оно — луна 
в облаках; миротворен месяц у Тютчева; 



114 



чаще он — золотой; никогда не бывает сер 
пом; месяц Блока — с еребряный серп. 
И т. д. 

Интересны скачки в перемене блоков- 
ского пейзажа, зависящие от Ее появления 
издали пред поэтом, Ее приближения и Ее 
осознанья поэтом. 

Вот период, предшествующий явлению Ее 
лика: и безрадостна в нем природа: сол- 
нечный шар его зноен, — палит мозг поэта; 
ветер воет; вода то бунтует, то тихо те- 
ч е т; огня мало; из четырех стихий переве- 
шивает земля; день — тоскливый, холодный; 
ночь — безжалостна: и темна, и глуха, и 
мертва. 

Появилась Она (1901 — 1904 гг.). И поэту 
вот кажется, что Она — вся „лазурь". Но как 
вспыхнуло все вокруг от лазури Ее в нем 
огнем. И отразилось в природе: „Огни го- 
рят", „Красная тайна... легла", „Каж- 
дый копек на узорной резьбе красное 
пламя бросает к тебе", „Ты в алом су- 
мраке ликуя..." и т. д.; но алость ту на- 
зывает поэт лучезарностью; в имено- 
вании цвета божественным светом 
жены совершается роковая подмена," вместо 
страсти к реальной „жене", вместо горнего 



115 



устремления к Идеалу — смешение идеала и 
страсти; идеал вызывает в поэте огромные 
взрывы стихий: „Звенит и буйствует 
природа, Я — с оучастник ей во все м". 
Буйство природы, перенесенное в религиозное 
стремление, есть хлыстовство. Тончайшие 
начала его соблазнительно Бскрыты у Блока; 
Блок в истории русской жизни оказался сей- 
смографом, повествующем о взрыве стихий. 
Взрывы „мистики" начинаются беспри- 
чинным избытком стихийности; и ночь ожи- 
вает, сияет; и синяя, наполняется стран- 
ной вестью и шорохом 1 ). А тоскливые 
дни — б лагословенны теперь: велики 
и я с н ы; угасая, смеются они розова- 
тыми зорями; скудный воздух теперь пре- 
исполнен надежд, воздыханий; и зем- 
ля — не пустынна: земля — голубая, зеле- 
ная; разливается всюду теперь прежде еле 
мерцавший огонь небывало-гремящей 
сферой. Огонь доминирует над стихиями; 
а земля покрывается разливом певучей воды, 
разбивающей льдины; испарения этой воды, — 
голубоватый туман, — придает расплывчатость 



*) Все последующее есть резюме природы у Блока, 
как она нам явлена в этом периоде творчества. 



116 



контурам весеннего пейзажа; он теперь — 
„синева",' синева называется „небо м"; 
что синева эта — пар, а не небо, вскры- 
вается после. 

Таковы объективные данные пейзажа у 
Блока на основании статистики материала; 
бунт стихий, укрываемый в мягкости си- 
невы и розоватости зорь; голубое, си- 
нее, красно е — теперь цвета Блока; и они 
моделируют его ауру. 

IV. 

Взрыв мистических сил очень часто кон- 
чается срывом: воздыханья радений ведут 
нас к падению. Соединение далекого образа 
Музы Блока со стихийной жизнью поэта про- 
изводит в нем впечатление, будто образ Ее 
вдруг ушел от него (а на самом деле вошел 
в него): тут обычная душевная аберрация 
(выхождение темных сил из души очень часто 
выглядит извне нападением). 

Вторую книгу стихов открывает признание: 
„Ты уходишь... без возврата". Дух 
души Ее отлетел от поэта; душа Ее ему ка- 
жется Нежитью, Незнакомкой и Маской; этой 
Маской завладели стихийные силы, шепнув 
поэту, что Она — Проститутка. Грех недолж- 



117 



ного возведения Музы Блока в Владычицы 
мира отягчается ныне грехом недолжного 
втоптания Ее в грязь; это все оттого, что 
она — ни София, ни Маска, а женственная душа 
нашей матери-родины, испытывающей муки 
рождения своего бытия в грядущих годах: 
Муза Блока — Россия. К открытию Ее имени 
Блок придет в третьей книге 

А пока ему открывается, что она не Со- 
фия," Она — только Маска,' стало быть, Ее 
нет: „Мы — о д н и", „М ы забытыеследы 
чьей-то глубины"; просветленное пенье 
страстей от узнанья этого, упадая, стремится 
к темнейшим истокам," от темнейших истоков 
стихий поднимается ржавчина," слово „ржа- 
вый" типично в периоде этом: ржавый 
воздух и ржаво болото... 

„О, исторгни ржавую душ у!" 

восклицает поэт. 

Все разливы огня пропадают; огонь — не 
огонь: огоньки городов и болот; потухает 
заря, становясь лишь „полоскою"; доми- 
нирует явно вода. Но какая вода? Не — раз- 
лив первой книги, — гнилое „болото"; 
„болото" проходит по книге; в болотном 
тумане меняется все: не золотая межа 



118 



первой книги стоит перед нами, а прота- 
лины, кочки, пеньки, гати, тали в 
т у м а н'о в развалины (все любимые слова 
Блока!); в них — остатки былой синевы, не- 
определенно-смешавшихся с красными зо- 
рями то в лиловые, а то в оловянн ые 
тоны. („Фиолетовый запад гнетет, 
как пожатье десницы свинцовой"). 
Словом, небо, 

Устав прикрывать 

Поступки и мысли сограждан моих, 

Упало в болото. 

Где-ж Прекрасная Дама? 

Она не придет никогда! 
Она не ездит на пароходе! 

Характерно преобладанье болота: вода — 
сладострастие; и его весенний разлив в пер- 
вой книге „небесное вожделенье"; 
зацветание гнилью болота есть болезнь на- 
шей страсти. 

Я не люблю пустого словаря... 

„Ты мой". „Твоя". „Люблю". ..Навеки твой..." 

Красивой женщине смотрю в глаза 

И говорю: „Сегодня ночь..." 

На завтра я уйду. 



Я гнал ее далеко... 
...Кричал и гнал 
Ее, как зверя... 



119 



Солнце жизни остыло; источник стихий- 
ности — солнце — кривит свой „приучен- 
ный лик..." „В этом мире солнца 
больше не т!" — восклицает поэт," наступает 
ночь — смерть стихий. Поэт бежит в город: 
„в кабаках, в переулках" он ищет 
забвенья. В нем замерзла стихия воды: стала 
снегом и льдом. Так, стихийное, испепеленное 
тело поэзии Блока уносится в ночи метелью. 

Размету твой легкий пепел 
По равнине снеговой. 

Тема „Снежной маски" проходит 
пред нами в изысканных ритмах. 

Смерть болящих стихий отрезвляет поэта. 
В третьей книге стихов — второй день его 
Музы. Он восходит не красными, ажел- 
тыми зорями; и уже не в былой синеве, а 
в холодном, далеком, зеленом, стеклянном 
воистину небе. Ботичелливская двуличная 
нежность природы у Блока сменяется м а н- 
теньевским четким контуром. Пропадает 
вольный размер и неестественное обилие 
пляшущих у Блока хореев; обилие четырех- 
стопного ямба, которым ритмически силен 
поэт, налицо; пропадают нечеткости рифм 
второй книги (прорубью — поступью, полю- 



120 



сом-поясом, подворотни — оборотня, чело- 
вечьей плечи и т. д.). 

Замечательно, ритм и метр поэзии Блока 
напечатлевают вполне перелом второй книги; 
и ломаются с ним. Нежнейший у Блока трех- 
стопный анапест наименее представлен здесь 
именно; неестественный Блоку хорей, наобо- 
рот, здесь удвоен; музыкальнейший ямб не 
представлен почти (только 40 ямбических 
стихотворений вместо 100 первой книги и 95 
второй). Угасанью стихий и пейзажа соот- 
ветствует угасание метра и ритма. 

Этот ритм, этот метр полнозвучны опять 
в третьем томе, являющем Блока пред нами 
во-истину русским; он рисует уже не со- 
блазны, а „страшные годы" России. 
Покрывало с „Имени" сорвано; названо 
Имя: Россия. 

V. 

Блок — поэт русский. 

Самосознание р у с с к о г о — в соединении 
природной стихии с сознанием запада; в тра- 
гедии оно крепнет: предполагая стихийное 
расширение подсознания до групповой души 
Руси, переживает оно расширение это, как 
провал в подсознание, потому что самосо- 

9 А. Болый. 121 



знание русского предполагает рост личности 
и чеканку сознания; самосознание рус- 
ского начинает рождаться в трагедии раз- 
рывания себя пополам меж стихийным во- 
стоком и умственным западом; его рост в 
преодоленье разрыва. Мы конкретны в сти- 
хийном; абстрактны в сознании; самосозна- 
ние наше в духовной конкретности. 

Может быть, Хомяков, Данилевский, Акса- 
ков и русские — в подсознании; в идеоло- 
гии — нет; идеология их искусственна: она — 
вытяжка из конкретно возникших западно- 
европейских идей — вытяжка для России; 
в идеологии западника более конкретны 
русские; славянофилы суть западники в дур- 
ном смысле слова. Славянофильская абстрак- 
ция Тютчева перепортила Тютчеву ряд сти- 
хов: в нем художник с мыслителем только 
смешаны, а не слиты; русского самосозна- 
ния нет в поэзии Тютчева. 

Первоначальный рост музы Блока есть 
безмерное расширение стихий: разлив рус- 
ских вод; их весеннее таянье; наоборот, 
духовное начало поэзии осознает Блок аб- 
страктно; не Небесная Мудрость стоит перед 
нами: стоит перед нами София Алексан- 
дрии, (и даже: упадочной Византии), окру- 



122 



женная „храмами", „красною позоло- 
т о и", лампадками, даже русскими „т е- 
ремам и". Здесь сознание Блока абстрактно: 
оно складывает ему его византийский „51у1е 
г и 5 5 е", оживляемый не огнем небесной сти- 
хии, '(потому что стихия огня выше воздуха 
и воды; и она пламеносный эфир, образую- 
щий по Лукрецию пылающие стены 
вселенной), — нет: абстрактное сознание 
Блока разогревается им не эфирным огнем 
живой мысли, а огнями болотных страстей: 
оживление византийского Лика у Блока не 
сверху, а снизу; оживление это в хлыстов- 
стве, в сектанстве. 

VI. 

Славянофилы — сектанты России. Начало 
поэзии Блока в непроизвольном славяно- 
фильстве; необычайный разлив русских вод, 
превышающий своим ярким порывом порывы 
славянофильства, ломают в поэзии Блока ви- 
зантийско-хлыстовский „51у1е г и 5 5 е", обна- 
руживая до-византийскую бездну России, ту 
древнюю бездну, в которой ломается в нас 
представление русский в многообразие 
голосов; эти „попики", „чертенята" вто- 



123 



рого этапа поэзии суть не русские, а Ради- 
мичи, Вятичи, Кривичи; Блок в стихиях древ- 
нее славянофилов: Кривич он; и его Пре- 
красная Дама какая-то Кривичская дева, пе- 
реряженная в пестрый наряд, состоящий из 
современных заплат, наскоро наброшенных 
Блоком на византийское рубище; в таком 
виде она перед нами какая-то ряженая; ли- 
тургия Небесному Лику кончается в Блоке 
славянскими святками на болоте; и 
Блок бежит в город: становится западником; 
в славянофилах отсутствует осознанье до 
дна темной древности корней русской жизни; 
нет трагедии, нет конкретной муки сознания, 
заставляющего воистину русского видеть в 
западном росте личности совершенно кон- 
кретную опору сознания в борьбе со сти- 
хиями. Славянофильский лик Музы разобла- 
чен в Блоке Блоком: ни София он, ни Рос- 
сия, а древняя, темная Русь, т. е., сонное 
марево: 

Что же маячишь ты, сонное марево? 

Вместо сонного марева видит он другой 
лик России: 

Там чернеют фабричные трубы, 
Там заводские стонут гудки. 



124 



Лик Кривичской красавицы раз- 
боен для Блока и он восклицает: 

Какому хочешь чародею 
Отдай разбойную красу. 

Эта разбойная Русь, где 

Чудь начудила да Меря намерила 
Гатей, дорог да столбов верстовых, 

должна трагически просветиться, очиститься, 
чтобы групповое, стихийное, древнее в ней 
начало возвысилось до соединения с Небом 
(вне-национальным) и стало Душою России, 
огромной России, в которой мы ныне живем. 
И Блок верит, что отдание разбойной 
красы иному началу приведет к просвет- 
лению: 

Не пропадешь, не сгинешь ты — 

в этой вере в грядущее правая вера в 
Россию, соединенная с западнической 
критикой ее темных низин. 

VII. 

Блок двояко трагичен в смешении России 
и Руси, в смешении личной страсти с слу- 
жением родине. Осознание это ломает поэ- 



125 



зию Блока; вместо России увидел он Мерю 
да Чудь; вместо Невесты — цыганку („А мо- 
нисто бренчало, цыганка плясала и визжала 
заре о любви' 4 ); осознание это ужасно для 
Блока („Так вонзай же, мой ангел вчераш- 
ний, в сердце — острый французский каблук"); 
и трагедия трезвости вырывает приз- 
нание: 

И не ведаем сил мы своих, 
И, как дети, играя с огнем, 
Обжигаем себя и других. 

Признание это чуждо славянофильству: 
славянофильство играет с огнем. 

Молчите, проклятые книги, 
Я вас не писал никогда!— 

ставит Блок свою последнюю точку на „сла- 
вянофильском" периоде; тем не менее он с 
Россией: 

Наша русская дорога, 
Наши русские туманы, 
Наши шелесты в овсе. 

Осознание темных страстей превра- 
щает разлив древних вод в замерзающее бо- 



12« 



лото и в снежную маску; но тайны и 
жар стихов Блока остался: 

Их тайный жар тебе поможет жить. 

В чем же жар, когда все замерзло для 
Блока: воздух, воды, земля? В огне неба, в 
Лукрециевых „пламенных стенах все- 
ленной": в сознании русского, что судьбой 
его родины должна быть судьба лишь н е- 
бесная, не земная, языческая. Трагедия 
перенесения Лика России из прошлого в 
искомое будущее просветляет разбойное 
в нем начало, почти убивает: 

Под насыпью во рву некошенном 
Лежит и смотрит, как живая. 

Не умерла она, судьба родины, судьба 
женщины русской (для Блока до сей поры 
родина олицетворяется с им любимым и жен- 
ственным ликом): 

Убралась она фатой из пыли 
И ждала Иного Жениха. 

Не царевича в парчевом кафтане она ожи- 
дает: Христа. „Царевич" — славянофиль- 
ская тенденция Блока — мог ее только смять: 

Ты сомнешь меня в полном цвету 
Белогрудым, усталым конем. 



121 



Явление, грядущего, искомого Лика встает 
перед Блоком теперь не из сусально-прекрас- 
ных пейзажей, а из зарева „страшных 
л е т" русской жизни. 

Но узнаю тебя начало 
Высоких и мятежных дней! — 

пишет он за четыре года до наступления 
этих лет. 

В нашей жизни по новому разлились все 
начала стихий древней Руси: радение со- 
единилось с татарством в образах темного, 
восточного бреда; а извне опрокинут на нас 
своей грозной стеной „з а п а д" прусского 
милитаризма. Еще более сознаем неизбеж- 
ность мы соединить в себе добрый за- 
пад (просвещение гуманизма) с „вое т о- 
ком Христ а", чтобы мочь победить образы 
Ксеркса и Бисмарка, образы радеющего на- 
чала и прусского милитаризма; победа в са- 
мосознании нашем; но к трагедии русской 
действительности ближе всего Муза Блока; 
в трагедии отрезвления соединяемся 
с Блоком мы; здесь в трагедии этой, а не в 
романтике „культа Руси" он русский, во- 
истину русский: единственно русский поэт 
среди всех модернистов; разбивая в нас 



128 



образ сусальной России, рисует он нам дру- 
гой вещий образ: победной России: 

И когда на утро, тучей черной 
Двинулась орда. 

Был в щите Твой лик нерукотворный 
Светел навсегда. 



VIII. 

Александр Блок — наиболее певучий поэт, 
осуществляющий музыку своих ритмов и кра- 
сок, словесной инструментовки непредвзято, 
непроизвольно: аллитерации и ассонансы дру- 
гих модернистов все еще сидят на внутрен- 
ней пульсации как-то внешне; и — отстают, 
как броня; расположение, сочетание блоков- 
ских слов непроизвольно сливаются с вну- 
тренним ритмом поэзии; чисто блоковские 
повторения слов, игра повторений — вы- 
ражение ритма Музы, ищущего в повторениях 
все того же во многом единства много- 
различия: 

Такой прозрачной глубины 
Не видно никогда, 
Такой глубокой тишины 
Не слышно никогда. 



121) 



Или: 

Так тоскуют они об одном, 

Так летают они вечерком, 

Так в е »ч а л а с ь весна с колдуном. 

(Повторение „так" здесь усилено парал- 
лелизмом глаголов). . 

Богатейший ритм Блока естественно как- 
то пульсирует внутренней рифмой: 

Запев ающий сон, зацвет ающий цвет, 
Исчез ающий день, погас ающий свет. 

Многоразличие сон, цвет, день и 
свет соединяется внутренней рифмою в 
некое музыкально ощущаемое единство 
многоразличий. Неуловимое в чет- 
ком слове осуществляет себя уловимо в на- 
певности: внутренняя рифма могучее орудие 
поэзии Блока; еще более могучим орудием 
являются ассонансы ударных гласных; напри- 
мер: „б и сер н и жет, н и ти вяжет" (и-и-и), где 
кроме ассонанса на и есть еще звуковой 
параллелизм (би-ни-ни"... и, ни-ж е т — вя- 
жет); „И веют древними поверьями" 
(е-е-е); „жду я Прекр а сной Дамы в сиянье 
красных лампад", (ааяаа); „еще поет и 
ходит кто-то" (ио-ио-о-о) „стру иную игру" 
(уу) и т. д.; интересны у Блока звуковые 



130 



прогрессии и регрессии: „Я знаю: Ты здесь. 
Ты близко" (аеи); „Манили страстной 
др о жью зв у ки" (иаоу); иногда у Блока це- 
лые строфы образуют звуковые группы ассо- 
нансов: например: 

Смол и ли тяж е лые ч е лны (и-ио-ио) 
Река, распевая, несла (а-а-а) 
И с и ние льд и ны, и в о лны (и-и-о) 
И т о нкий обл о мок весл а (о-о-а). 

„Иоа" образуют здесь три ассонирующих 
группы; иногда ассонанс соединяется у Блока 
с внутреннею аллитерацией: 

В золотистых перьях тучек 
Танец нежных вечер ниц 
(„ти-ты-ту-та" и „не-не-ны-ни"). 

Еще более богата поэзия Блока аллите- 
рациями; многообразием мягких аллитераций 
залит первый том; очень много аллитераций 
на „б" в сочетании с „л", с „ми" и с Дру- 
гими согласными: 

Брожу (брж) в ст — енах мо н а — с т ыря 

(ст-ст-на-на) 
Б е з р адостный (бзр) (с т) (н ы й) и тем — 

ный (ный) инок (ин) 
Чуть б р е ж ж ит бледная заря (бржж — бзр) 
Слежу мель кания снеж-инок (слеж — 
снеж, кания — инок). 



131 



Четверостишие инструментовано непро- 
извольно тремя группами звуков: „бржз" — 
„ст" — „инок". Аллитерация на „бл", кажется, 
преобладает у Блока вначале: „Облака не- 
б ыза л ой ус л ады" (бл-бл-л); особенно много 
аллитераций на „л", свойственных русской 
речи: „Смолили тяжелые челны" (лллл); 
аллитерация часто сопровождает смысл сти- 
хотворной строки; так, при изображении ка- 
шля старика: „где— то к а — плет с крыши... 
г де'-то к а шель стари к а" (г-ка-к-г-ка-ка); но 
замечательно: многообразие мягких, плавных, 
расплывчатых аллитераций по мере того, как 
трезвеет трагически самосознание Блока, — 
обилие это сменяется поражающим обилием 
твердых звуков „рдт", как звук ломающихся 
ледышек замерзшей стихии у Блока: воды. 
Твердость аллитераций на „рдт" соответ- 
ствует появлению мантеньевской сухой чет- 
кости в пейзаже у Блока, соответствует 
строгой крепости стихотворной строки, соот- 
ветствует трезвости крепнущего самосозна- 
нья. „Рдт — дтр" пробегает по третьему 
тому стихов (смотри страницы: 111, 113, 114, 
127, 128, 137, 145, 150, 154, 155, 157, 164, 
164, 165, 166, 166, 167, 169, 170, 170, 171, 
172, 172, 172, 173, 174, 175, 175, 175, 175, 



132 



177, 178, 179 и т. д. и т. д.)- Пример? 
Сколько угодно: „Я п р игвож д ен к т р ак- 
т и р ной с т ойке" (рдтртрт), „м е р т вец, р о д- 
ной души народной" (ртрддрд), „стрелой 
татар ской д р евней воли" (трттрдр), „взял 
ги т а р у на п р ощанье и у струн исторг" 
(трртртр), „кудри ветром растрепались" 
(дртрртр), „дух прянный марта" (дррт), 
„три стерт ых т р еплются шлеи" (тртрттр); 
я бы мог примерами этими заполнить ряд 
страниц; но читатель поверит мне на слово: 
на „р д т" — инструментована третья книга 
стихов. 

Инструментовка поэтов бессознательно 
выражает аккомпанирование внешней фор- 
мою идейного содержанья поэзии. Харак- 
терно: любимая аллитерационная группа по- 
эзии Баратынского на „пр"; „прп" пробе- 
гает по всей поэзии Баратынского. Что в ней 
„п"? Что в ней „р"? „П" выражает собой 
п лотность, косность материи; п лотность 
п р и р оды. „Р" характеризует динамику духа, 
стремящегося разорвать эту обставшую плот- 
ность: „р" рвет материю; и „пр" есть живо- 
писание звуком слова п р о р ыва п р и р оды. 
А у Блока стремление духа (то же „р" Ба- 
ратынского) разорвать „дт": в звуке слов 



133 



на „дт что-то есть упадающее и в падении 
замерзающее: упадание водных стихий, за- 
мерзающих в лед и снег; „рдт" выражает 
собою прорыв самосознанья Блока к духов- 
ному центру чрез застылые льдины страстей; 
в „рдт" форма Блока запечатлела трагедию 
своего содержания: трагедию отрезвления — 
т р аге д ию т р езво с т и. В черном небе у 
Блока, стекляннозеленом к закату, 
резкий ветер протреплет стеклянные 
струи дождя; и сквозь дождь нам зловеще 
глядятся его страшные желтые зори; страш- 
ные годины России отвердели над Блоком; 
самосознание силится их изорвать; и раз- 
дается в трескучий, трезвонящий хруст его 
формы; в ер-де-те — внешнее выражение 
мужества и трагедии трезвости. 

1916 г. 



134 



СОДЕРЖАНИЕ. 

Стр. 

Пушкин, Тютчев и Баратынский в зрительном 

восприятии природы 7 

Вячеслав Иванов 20 

Александр Блок 106 



Р. Ц. № 1028 1922 г. 3000 экз- 

1-ая тип. Гл. Упр. Гос. Изд. ПТГ. Б. Болотная, 10. 



/о- 




СКЛАД ИЗДАНИИ 
Петербург, Невский, 57. 



Р1.ЕА5Е ЭО ЫОТ ВЕМОУЕ 
СА1Ю5 ОК 5ИР5 РРОМ ТН15 РОСКЕТ 

1ЛЧ1УЕР51ТУ ОР ТОКОЫТО ИВРАКУ 



РС Ви§аеу, Вогхз Мко1ае\п.сп 

ЗОДЗ РоегПа з1спга 

В8 '